...Галина и Арам рука об руку спускались по низкой деревянной лестнице их сололакского дома.
-Вынос в два? - Арам посмотрел на часы.
-Да. - Галина подняла на него воспаленные глаза. - Подожди меня, я сейчас, забыла...
Она заскочила в спальню, повернула ключик в темном громоздком секретере, поспешно провела рукой по вороху писем Виктора Линдберга. Где-то здесь... вот. Галя выхватила пачку хрупкой от времени бумаги, с хрустом развернула истертый на сгибах лист.
«Где бы я ни был, - все равно, ты навсегда останешься со мной, пока не оборвалось последнее воспоминание, пока агония не затуманила разум - все равно ты. Я понимаю, что ты вряд ли прочитаешь это, что я пишу в пустоту, которая страшнее любых мук - но какое это счастье - иметь хоть толику надежды на то, что ты ждешь и мы, возможно, встретимся. Я ни разу не изменил тебе. Мне это было не нужно. Я так давно ничего не знаю о тебе, Мария. Понимаю, что до тебя уже не дотянуться. Но давным-давно, в Тифлисе, мы пообещали друг другу...»
Дальше читать она не будет. Это принадлежит Мане... но как знакомо... словно все из заключения пишут одинаково своим женщинам, чей образ от расстояния и недосягаемости начинает казаться им предельно возвышенным. Впрочем, Маня такой и была. Она дождалась своего Илленера и отправилась вслед за ним. Она сделала то, чего Галина не сумела. И если там что-то есть, они будут вместе. Они заслужили.
На Кукийском кладбище солнце жгло немилосердно, но трава и кустарники были неприлично яркими и сочными. У Гали в голове пронеслась неприятная мысль, что они живут и питаются перегноем человеческой плоти. Как и страна, ставшая мощной и неуязвимой благодаря сгинувшим узникам ГУЛАГа.
...Вместо горсти земли Галина бросила в открытую могилу Марии Якобсон связку писем.
-Это - ее, - пояснила она, перехватив недоуменный взгляд Маниной племянницы.
-Не делай этого. Не делай, - повторяла Галина свекровь уже в сотый раз, не отрывая от невесткиного лица взгляда уже подернутых пленкой катаракты, но все еще очень пронзительных глаз. -Я четверых воспитала, и мне никто не помогал. Мужа убили в Карсе, во время армянской резни, когда дети вот такими были - она взмахнула рукой на уровне полуметра от паркета. -Грех это, Галя. Хуже этого не бывает.
Галина отвернулась к утреннему окну и стала внимательно разглядывать хлопковые клубнички на занавеске.
-Я в Бога не верую, Нина Арменаковна. Ничего там нет. А ребенка я не оставлю. Мне уже под сорок, мигрени...
-Ты просто не хочешь. Разве мой сын плохим мужем был тебе, что ты убиваешь...
-Оставьте пожалуйста! Никого я не убиваю. Там пока только сгусток крови, и ничего больше.
-Галя-джан! - Нина Арменаковна встала и железной хваткой, до побеления костяшек пальцев, взяла Галину за предплечье. -Роди его и отдай мне! Я еще крепкая, и этого подниму. Ты... ты даже плача его не услышишь. Отдай. Не бери грех на себя. Послушай старуху. Я знаю, что Арама ты никогда не любила. Всегда знала и молчала - ради Леночки. У тебя все тот человек был на уме.
Галина замотала головой. Если сейчас прозвучит имя Виктора Линдберга, она не выдержит и разрыдается.
-Но тот человек больше нет, Галя, - от волнения она начала путаться в русском языке. -Он, наверное, там, там (она метнула взгляд к потолку), во что ты не веришь. А его пожалей. - Свекровь хлопнула Галю по легкой выпуклости на крепдешиновом платье.
Галина вырвалась от нее.
-Врач... ждет... на десять назначено. - Она стремглав выбежала через кухонную скрипучую дверь.
-Пожалей!.. - прокричала ей вслед Нина Арменаковна.
...Этот ужин в семье Далакян прошел в гробовом молчании. Все сидели, потупившись в свои тарелки, легонько позвякивая вилками над вареной курятиной. Сегодня свекровь ничего не приготовила. Старшая золовка перерезала горло почтенной несушке, наскоро ее ощипала и бросила в кипяток. На отдельном блюдце подала жалостные, из чрева курицы вырезанные голые, недозревшие желтки яиц. С Галиной никто не разговаривал, никто не упрекал. Она лежала на боку в их с Арамом спальне, не шевелясь, не думая, опустошенная и физически и морально. Большой золотистый абажур раскачивался от ветра, дувшего в окно, и казалось, что комната ходит ходуном. Сил встать и затворить его не было - а надо ли? Все равно она мертва, как и Виктор. Все, что происходит с ней теперь, - это нереальный фарс. Она только вынуждена доигрывать свою комедию. И ждать, когда все это, наконец, закончится. Она положила ладонь на низ живота. Там было больно, мягко и пусто. Вырванное из нее существо тоже мертво. Как и она. Галина зарылась лицом в пахнущую горячим утюгом подушку.