-Ведь меня же больше нет... нет, - стонала она еле слышно. -Как я могла претендовать на роль матери... еще раз? Ведь ничего уже не осталось. Они же ненавидят меня все... не-на-ви-дят.
Что-то опустилось на ее плечо спокойной тяжестью. Галина подняла измученные глаза. Это была рука Арама.
По старой памяти стук в дверь, раздавшийся пятого марта 1953-го года, вызвал у Лили Линдберг панику. Она вскочила с постели, провела рукой по припухшему ото сна лицу. Алексей Алексеевич уже ушел на службу, а Оленька спала, сладко раскинувшись в кроватке. Лиля пошла открывать - в голове сразу пронеслась мысль о том, где у них лежат теплые вещи на случай... на случай, если опять... Она оправила на себе длинную, недавно пошитую рубашку из батиста в крохотный цветочек. Неужели этот покой и эти цветочки достались ей так ненадолго?
На пороге стояла соседка Лариса Игнатьевна - оплывшая, как стеариновая свеча, женщина лет шестидесяти, в вечной бархатной шляпке-«менингитке», служившая в жилищном управлении. «К чему бы это? - подумала Лиля - ведь близки мы никогда не были. А здесь, в России, не принято дружить со всем подъездом, как в Тбилиси».
Она выжидательно поздоровалась. Лариса Игнатьевна посмотрела на нее ошеломленно и вдруг картинно заплакала, поглядывая на Лилю из-под коротеньких пальцев.
-У вас несчастье? - Лиля подалась вперед. -Может, помочь чем надо?
-Так ты что, не знаешь ничего? - плач прекратился, и блестящие, как у ежихи, глазки заскользили по Лилиной ночной рубашке. - У нас, у нас несчастье! Кормилец наш, благодетель умер!
Лиля тупо посмотрела на нее.
-Какой кормилец? Супруг ваш? Так ведь он вчера...
-Ду-ура! - взвыла Лариса Игнатьевна, прикрываясь платочком. -Сталин умер, Иосиф Виссарионович. Как жить, как жить-то теперь будем? Война начнется, защищать-то нас больше некому. Страшно-то как, батюшки!..
Лиля молчала, только вздрогнула от неожиданного перебоя в сердце - как будто что-то горячее подкатило к горлу и оборвалось.
-А ты чего не плачешь? - напустилась на нее соседка. - Или все равно тебе?
-Не могу... пока, - честно сказала Лиля. -Не могу... Извините, дочка проснулась. Я пойду?
Уже миновав один лестничный пролет, Лариса Игнатьевна остановилась.
-Так во-от оно что... Ты же из этих, как их... отсидевших. А я-то думаю - чего у тебя лицо вдруг такое стало странное. Вот оно что, значит. Тьфу на вас! Из-за таких, как вы, бе-едненький, себя не жалел, надрывался. А она плакать не может. Подождите, подождите, вы ответите, ответите еще перед партией и народом за... за... а, тьфу на вас!
Лиля хлопнула дверью и привалилась к ней спиной. Чувства, обуревавшие ее в этот момент, нельзя было назвать, ни скорбными, ни радостными, но волнение наполняло все ее существо - оттого, что сегодня пришел конец великой эпохе, великому мифу, длившемуся почти тридцать лет... а еще была горечь сожаления от того, что эпоха эта выжгла их поколение, а ей не повезло родиться именно в 1915-ом... Возможно, их с Алексеем дочь Ольга будет жить в другие, более светлые времена, и судьба будет к ней более милостива. Зверь мертв... наконец, мертв, смерть и его не пощадила, как не пощадит никого, как не щадил он. Для народа Сталин стоял на запредельно высоком пьедестале. Он был солнцем. Удивительно, как еще советские люди не провозгласили его богом, как когда-то римляне - своих императоров. Лиля вспомнила, как в первые дни заключения была уверена, что Сталин ничего не знает об этих чудовищных арестах, что это все - происки врагов народа... Только когда ее семью объявили таковыми, она начала понимать, что врагов народа никогда не существовало. За исключением того, кто лежит сейчас, наверное, в богато декорированном гробу, и тех, кто в день похорон подставит под него свое плечо.
...Через три дня она сидела за столом, обхватив руками голову, и, как загипнотизированная, смотрела на заглавный лист пахнущей типографской краской газеты, во всю ширь которой, под крупной, как в кабинете офтальмолога, надписью - От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР. Сообщение о кончине Иосифа Виссарионовича Сталина - раскинулся его портрет. И чем дольше она вглядывалась в это плебейское, с низким лбом, лицо человека, которого возвеличили точно так же, как Крошку Цахеса из сказки Гофмана, тем сильнее вскипала в ней ненависть.
Радиоприемник упорно вещал старческим от помех голосом:
-И невольно снова и снова вспоминаются майские и ноябрьские дни, когда, приветствуя рукоплещущий народ, подходил к барьеру трибуны товарищ Сталин и добрым, лучистым взглядом окидывал Красную площадь. Нет, больше не поднимется на эту трибуну родной Иосиф Виссарионович! Но навсегда останется он в памяти миллионов людей, видевших его здесь в дни великих праздников. Страна провожает своего отца и вождя. От самого Колонного зала, вдоль здания Совета Министров, Исторического музея, вдоль седой Кремлевской стены - бесконечное множество венков. Все они в траурных лентах, на лентах написано: "Дорогому, любимому Иосифу Виссарионовичу Сталину". Венки из живых цветов. Даже морозный воздух не может умертвить цветы - цветы безграничной любви. Маршалы и генералы несут на атласных подушках ордена и медали товарища Сталина. Никогда не забудет советский народ воинские подвиги товарища Сталина, его гениальную военную стратегию и тактику, его великий талант полководца, который привел наш народ к победе, те законы победы, которые он передал на вечное пользование своим ученикам и соратникам.