Имя его будет сиять в веках, как символ любви к своей Родине и к своему народу! Жить и трудиться по-сталински! Любить свою Родину по-сталински![70]
Лиля вдруг начала хихикать в кулак. Медали, ордена! А как быть с теми, у кого благодаря товарищу Сталину нет даже могилы? Не приведи Господь любить что бы то ни было по-сталински! Такая любовь душит. Радиорепортаж пробудил в ней воспоминания о том, как она впервые, уже будучи подростком, прочитала сказку для взрослых «Крошка Цахес». Родители держали собрание сочинений Гофмана, а еще полное, без купюр, издание свифтовских «Путешествий Гулливера» на самой дальней полке шкафа - подобное чтение в их семье не поощрялось. Но Лиля прочитала это, захлебываясь от смеха, ночью, с фонариком, как в палатку, спрятавшись под одеяло. Это было тогда первым откровением для нее, выросшей, как в патриархальном замке, в семье, где ругались только по-французски. Сцену похорон Цахеса она помнила слово в слово: «Погребение министра Циннобера было одним из самых великолепных, какие когда-либо доводилось видеть в Керепесе; князь, все кавалеры ордена зелено-пятнистого тигра в глубоком трауре следовали за гробом. Звонили во все колокола, даже несколько раз выстрелили из обеих маленьких мортир, кои с великими издержками были приобретены князем для фейерверков. Горожане, народ ― все плакали и сокрушались, что отечество лишилось лучшей своей опоры и что у кормила правления, верно, никогда больше не станет государственный муж, исполненный столь глубокого разума, величия души, кротости и неутомимой ревности ко всеобщему благу, как Циннобер.
И в самом деле, потеря эта осталась невознаградимой, ибо никогда больше не сыскалось министра, которому пришелся бы так впору орден зелено-пятнистого тигра с двадцатью пуговицами, как отошедшему в вечность незабвенному Цинноберу».
-Кавалер ордена зелено-пятнистого тигра, - сказала Лиля и еще раз испытующе взглянула на портрет во всю ширь газетного листа, как будто он мог ей ответить. -Проклят будь... Живой или мертвый - проклят!
На серванте стояла тяжелая, казенного образца, чернильница Алексея Алексеевича. Лиля бухнула ее на стол, не заметив даже, что въедливые брызги полетели на скатерть, макнула перо и стала с остервенением закрашивать сталинскую щеку. Она набухала черной влагой; постепенно уходили в небытие и знаменитые усы, и прозванный в народе ласковым взгляд с прищуром. Уходили в черноту, как и сам генералиссимус.
...Семья Линдберг - Сергей Александрович, Ольга Николаевна, Виктор Сергеевич, Елена Сергеевна, а также Борис Михайлович Ельцов - как и многие другие, была реабилитирована в 1958-ом году, после разгромного ХХ съезда КПСС. До этого момента истины дожила только Елена Линдберг.
Конец III-ей книги
ЭПИЛОГ
32 года спустя. 1985-ый год. Письмо Елены Линдберг Галине Волонской.
«Галочка, дорогая, милая моя!
Получила твое письмо в августе и только сейчас собралась с силами ответить. В марте я похоронила Алексея Алексеевича. Это меня потрясло, и я долго находилась в подавленном состоянии. Прошло полгода... Умер Алексей Алексеевич от бронхита, казалось бы - несерьезное, во всяком случае не смертельное заболевание, но ему было почти девяносто лет, а это уже нешуточное дело. Он пролежал в постели всего две недели. Последние трое суток уже ничего не ел, но был в полном сознании. За два дня до смерти читал нам стихи Лермонтова, даже был в хорошем настроении. Закашляется сильно, задохнется, потом лежит и говорит: «Сейчас сердце успокоится, я еще жив, все хорошо...»
Мы надеялись, что он выкарабкается, но, видимо, час его пришел. И в одно мгновение после сильного приступа кашля он откинулся на подушку и закатил глаза. Я была дома одна. Откуда у меня взялись силы вести себя достойно! Я сказала, что не отдам его в морг. Там казенщина. Похоронила из дому. Оля приехала на следующее утро. Мы пригласили на дом священника отслужить панихиду. Прощаясь с А. А., все люди стояли с горящими свечами в руках, проигрыватель тихо играл реквием Моцарта и церковные произведения Чайковского и Рахманинова.