Он никому их не показывал, кроме жены и дочерей - старшей Анны и младшей Галины, которые стояли и переминались от скуки с ноги на ногу, пока отец декламировал поэму собственного сочинения под заглавием «Героям полюса»:
На Ледовитом океане,
Где полюс - льдина есть одна,
Средь бурных вод, в густом тумане,
Плывет неведомо куда,
На ней сидят стальные птицы,
Победно вьется красный флаг...
На этом месте его оборвала Любовь Константиновна:
-Вот здесь ты прав. Неведомо куда плывет - это в самую точку. И мы вместе с твоей льдиной туда же.
В такие моменты Вальдемар раздражался, захлопывал тетрадь и под дружный хохот дочерей бормотал что-то о природной ограниченности женского ума.
-Тебе все равно одним из них не быть, - снисходительно улыбалась Любовь Константиновна. -Главное, чего тебе не хватает - так это народного происхождения. Ты буржуй.
-Почему же это я буржуй?
-Ты где вырос?
-В имении...
-Не там было надо. Ты в коммунисты не годишься.
-А что же ты сама? Твой отец барин был восточный, разве что крепостных не держал...
-А я не претендую. Меня больше волнует, что на рынке цены бешеные. Ты знаешь, почем кило лука? А еще говоришь - советская власть.
Он отворачивался к окну и закуривал, щуря на тифлисское солнце нежно-голубые глаза. Сам он считал свои одобрительные рассуждения о Советской власти невероятной смелостью духа. На самом же деле он всячески старался отвлечься от нынешней действительности - разводил пеларгонии на веранде, держал щеглов, которые не выносили подневольного существования и подыхали, крестообразно устроив на брюхе лапки. Он сокрушенно качал головой, а на следующий день приносил в кармане пальто новую птицу, и пожимал плечами под испепеляющим взглядом жены.
-Опять? Да, Любочка, опять. Не удержался вот... купил.
И, несмотря на то, что Вальдемар Волонский насвистывал мелодию «Интернационала», луща по вечерам для щеглов семечки, выглядел он человеком потерянным и отчаявшимся, который уже наверняка знал, что в новом веке места для него не найдется. Следующее за ним поколение обещало быть другим. Он всегда уходил к своим цветам и птицам, когда в их квартире появлялись Галины подруги - почти все - стриженые разбитные девицы, с губами, накрашенными в стиле «куриная попка» - как же его передергивало от этого словосочетания! И такой далекой казалась теперь черкесская княжна Лейла с ее косами и белесым от рисовой пудры носиком!
Не избегал он только Мани Якобсон. Она чудовищно не вязалась со всеми этими девицами-хохотушками, и с ней он даже не брезговал побеседовать. Стеснительная, неловкая, вечно извиняющаяся и оттого милая, она превращала свои визиты в длительные монологи о любви и поэзии; настолько длительные, что в конце ее уже никто не слушал... но эти визиты оставляли после себя приятное настроение почти тургеневской печали. Особенно недавний - когда она, никогда не носившая часов, постучалась к ним уже довольно близко к полуночи и выпалила в лицо недовольной сонной Галине: «Я влюблена».
Она, как оказалось, была влюблена в профессора истории Константина Илленера, на чьи лекции бегала уже полгода как вольнослушатель. Влюбленности предшествовала огромная папка с конспектами по истории древнего мира - с зарисовками и заметками на полях...
-Это не любовь. - сказала Галина и зевнула. -Тебе кажется.
-Нет, ты пойми, - Маня Якобсон забралась с ногами на ворчливую кушетку, неуклюже задев головою клетку со щеглом. Птица в истерике забилась о прутья. - Мне никогда и ни с кем не было так интересно. Разговаривать, молчать, просто находиться рядом - какая разница? Ровесники на меня не похожи - слишком уж нахрапистые, шумные. Я так быстро от них устаю! А здесь - Галя, Галя - ты не представляешь - будто мы знали друг друга еще в прежних жизнях, возможно, в других обликах... а теперь - встреча ударила нас, мы оба проснулись, и никого для нас в этом мире больше нет. А внутри ноет только - мы, мы...