Галина Вальдемаровна с жадностью вчитывалась в каждую статью или заметку в прессе о развенчании культа личности, о репрессивной машине, пик оборотов которой пришелся на 1937-ой, о реабилитации - чаще всего посмертной - пострадавших, но боялась вырезывать и сохранять эти статьи - так как верила: времена могут вернуться. Все фотографии Виктора Линдберга и ее первой семьи были спрятаны теперь на дне ящика в дореволюционном арсенальном комоде. Отчасти, чтобы охранить память от посторонних глаз, но еще более - из-за ставшей инстинктивной боязни. И безотчетно - во всех газетах и журналах искала она имя того, кого любила всю жизнь, кто незримо - живой или мертвый - оставался с ней помимо ее брака и всей параллельной ее жизни. С тайным ликованием читала она разоблачения доносчиков и исполнителей, воспоминания родственников репрессированных, лагерные очерки самих сидельцев - полные неведомых Галине подробностей - ведь в письмах оттуда не было ничего, никаких иллюстраций их реальной жизни.
Миновали такая долгожданная хрущевская оттепель, восемнадцать лет брежневской эпохи застоя, и теперь, в 1985-ом, страну лихорадило от невиданных доселе политических перемен. Прошлое все больше грозилось отправиться на свалку истории, а с появлением в речевом обиходе советского человека термина «гласность», казалось, должны открыться все потаенные архивы СССР. Поэтому Галина ждала, что рано или поздно миру станет известно и о судьбе семьи Линдберг.
В июле, пролистывая свежий номер злободневного общественно-политического журнала, она наткнулась на обширный, в две полосы, материал под названием «Невиновные по 58-ой». С изумлением пробежала глазами статью - фразы «рукопись пролежала около двадцати лет», «списки узников Кунгурского лагеря», «Виктор Сергеевич Линдберг» - сложились в единое целое, когда взгляд упал на аннотацию статьи: «Семья рабочих, получившая квартиру в старом доме в Костроме, после начала ремонтных работ обнаружила спрятанное под полом послание из прошлого - отпечатанный на машинке роман некоего Виктора Линдберга, бывшего заключенного сталинского лагеря в Кунгуре. Эта находка сродни посланию в бутылке - по нашим данным подшивка, пролежавшая в тайнике более тридцати лет, является бесценным свидетельством зверств сталинской эпохи. Судьба автора книги, к сожалению, так и остается неизвестной».
Постепенно начали складываться воедино недостающие части мозаики, и Галиной овладел жгучий стыд за то, что она подозревала Виктора в совершении самоубийства. Он был слишком сильным для этого и, возможно, он еще жив... возможно, живет где-то под чужим именем, но, конечно, уже никогда не пришлет ей весточки о себе. Так даже легче думать о нем, как о живом, раз человек до сих пор числится пропавшим без вести.
Она подошла к окну и запрокинула голову, чтобы слезы не пролились на щеки. Вот и дождалась... Вечерние стрижи низко кружили над сололакским домом и истошно кричали.
Волнение все больше овладевало Еленой Сергеевной в преддверии отъезда. Она боялась, что мечта, поддерживавшая в ней жизненные силы на протяжении нескольких десятилетий, рассыплется в прах при встрече с городом, где всё уже другое и все другие, и ей уже нет среди них места. Она улыбнулась, упаковывая в чемодан коробку с лекарствами. Еще не забыть бы коричневый пузырек толстого стекла с корвалолом... Да, жизнь все-таки пронеслась быстро. А кровяное давление в последнее время неуклонно ползло вверх.
Но... все исполнилось. Иногда Елене Сергеевне казалось, что она ни о чем не жалеет - даже о лучшей поре молодости, проведенной за колючей проволокой. Судьба показала ей столько, что она могла бы начать писать мемуары. Или давать уроки по выживанию. Как бы то ни было - изнеженная Лиля Линдберг превратилась в закаленную Елену Сергеевну. Когда-то перед ней стоял выбор - или сложить лапки и умереть, как мышонок в сметане из басни, или, барахтаясь, попытаться сбить масло и выбраться наружу. Она выбрала второе. Теперь она уже ничего не боялась. Все еще невероятно хороша была ее улыбка, от которой все лицо, уже очень постаревшее, словно озарялось...
Но... надо было успеть проститься не только с живыми. Тем майским утром она поехала на старинное Егошихинское кладбище за городом. Робкое и запоздалое северное солнце успело только чуть коснуться прозрачных и вялых березок, тянущихся вверх. Меж одинаковых памятников попадались и подгнившие кресты-голубцы[71], и причудливые стелы, с давно опустевшими лампадницами. На одной из них - уже почти нечитаемая эпитафия, совершенно в духе декадентов: «Мое тело после перенесенных бедствий исчезнет, моя душа радуется дружбе с избранными». [72]Давний ориентир в растущем некрополе. Вот... Елена Сергеевна слегка оступилась и присела на цоколь.