-Нет, - она нервно засмеялась. - Теперь уже все поменялось, и таких, как ты, скоро будут сажать в те же тюрьмы, в которые по вашей вине бросали невинных...
-Ничего подобного. Мы будем всегда. Хотя бы потому, что мы достаточно сильны, чтобы бороться за свой кусок и свое место под солнцем.
-Тебе все равно никогда не стать одним из нас, - тихо сказала Галина. -Какую бы должность ты и тебе подобные ни заняли и перед какой бы властью ни пресмыкались.
...Когда Вано Пирцхалава, наконец, исчез в проеме ворот, она решила, что ночевать сегодня останется здесь, на Квирильской. Слишком многое нужно было передумать и переосмыслить; события почти пятидесятилетней давности, наконец, сложились в логическую мозаику, недостающие части ее сошлись выемка к выемке в пугающий в своей простоте узор. Недоставало здесь только одного - правды о судьбе Виктора Линдберга. Которой ни Галина, ни Лиля так никогда и не узнают. Его завещание - его книга, мелькнувшая на страницах журнала, - это было то, чем он стал после смерти. Его мемориал и его покой.
...В тот вечер Виктор оставил двери нараспашку, навзничь лег на кушетку, глядя в потолок бессонными глазами. Он справедливо полагал, что ждать оставалось совсем недолго. В голом окне виднелись обрывки разноцветных облаков, которые, цепляясь друг за друга, неслись на север на бешеном ветру.
...За ним пришли позднее, чем он ожидал, и он даже не взглянул в их лица и не стал слушать, что ему говорили. Черный автомобиль петлял по ночному городу мимо центра, старинных торговых рядов и церкви Воскресения; затем миновал мост через Волгу и нырнул в малонаселенные, неосвещенные кварталы.
«Ну вот и все», - подумал он, когда его подтолкнули к лестнице, ведущей в какой-то подвал. Там не было ничего, кроме стула, на который ему указали. Он сел и расправил плечи. Дверь захлопнулась. Ожидание длилось около пятнадцати минут, затем вошел человек с фотокамерой. Вспышка... фас... профиль... наполовину седые его волосы кажутся ослепительно белыми в ее свете. Что это? Гомборские поля, он наводит резкость в своем фотоаппарате «ФЭД», белый пойнтер вьется под ногами... Довольно. Теперь ничего нет. Нет памяти.
Ночью его оставили одного, предварительно отобрав ремень и шнурки от ботинок. Он засмеялся. В их карательных сценариях за столько лет не изменилось ровным счетом ничего. Он понимал, что не будет ни суда, ни защиты, ни последнего желания. И у него не будет даже могилы. Мимолетное сожаление о Галине мелькнуло у него в сознании, но он отогнал этот образ. Он уже простился с ней, и теперь совершенно один, его имя уже не сможет принести ни ей, ни кому-либо другому никакого вреда. Он не верил в Бога, но множество раз от самоубийства его удерживало безотчетное уважение к жизни. А нынешний свой поступок он считал жертвой, принесенной времени ради малого и эфемерного смысла.
Сентябрьское утро было волшебным - спокойно глядя в окно автомобиля на все оттенки золота на кронах деревьев, на ультрамарин реки с девственной рябью воды, на птиц, вспугнутых ревом мотора, Виктор жалел только об одном - что нельзя опустить стекло и вдохнуть этот воздух свободы. Город закончился, и мимо них поплыл темный, смешанный Костромской лес.
...Виктор шел со связанными руками, с наслаждением дыша ароматом хвои и мшистой коры; лучи восходящего солнца наискосок перерезали мрак, и в них танцевали мириады пылинок. Затейливые тюлевые паутины, этот знак осени, мягко цеплялись за одежду.
-Стой. Не двигаться.
Они остановились на опушке, окруженной, как венцом, рыжими деревьями конского каштана.
Время пульсировало, как сердечные сокращения.
Виктор резко обернулся и принял пулю в лицо.
Это был последний день пребывания Лили в Тифлисе. Они шли с Анатолием через Кирочную площадь; было ветрено и солнечно, с чинар еще облетели не все листья, и ощущение осенней праздничности неуловимо витало в воздухе.
Они оба понимали эфемерность их нынешней встречи - она была как улыбка судьбы на прощание, оба знали, что им никогда уже не быть вместе: им обоим лежит путь на север, но в разные стороны.
-Ну, вот и все, - лучезарно улыбаясь, Лиля остановилась на излете Виноградной улицы. -Простимся здесь, дальше я пойду одна.
...Редкие прохожие с изумлением оборачивались на пожилую пару, самозабвенно целующуюся посреди тротуара.
Елена Сергеевна вступила на знакомую брусчатку родной улицы. Каждый шаг теперь давался с трудом, а время как будто замедлилось, став вязким и неподатливым. Прошлое постепенно вставало перед глазами ожившими картинами. С веселым визгом пронеслись у ее ног играющие дети, и она поняла, что все это ей не снится. Елена Сергеевна увидела показавшийся из-за облетевших акаций дом Линдбергов и вздрогнула. Слишком зрелище это было неправдоподобным - тот же сочно-красный кирпич, коллонадный фасад и чугунные балконы...