-Перестань молоть чушь! По какому месту она вас ударила, эта встреча? Скажешь еще, что... как там у вас, поэтов, говорится - вы «уже вкусили плоды любовных утех»?
-Галя! - Казалось, Маня вот-вот расплачется. - Не смейся. Ну, как ты можешь... такое светлое, почти святое... и - в грязь. Всё туда, давайте опошлим наши лучшие чувства, станем плевать друг другу в душу, и признаем, наконец, что все мы - обыкновенные самцы и самки. И кроме свального срама ничего нам не нужно.
-Не стоит так бурно, Маничка, - Галя надула губки перед зеркалом. -Просто не верится мне во всю эту белиберду романтическую. Так не бывает. Так не живут.
Маня поглядела на подругу трагическим взглядом.
-А вот и бывает, - сказала она тихо, тряхнув стрижеными кудрями. - Я буду так жить. И теперь, в твоем присутствии, обещаю, что... он останется единственным мужчиной в моей жизни. Что бы ни случилось.
-Мань... ты что, пьяна? Ему же за пятьдесят!
-Опять условности! Не важно это, ничего не важно... кроме чувств. А если есть любовь, то можно летать. Не замечая ни быта, ни трудностей, ни болезней - ничего.
-А он - что?
-Мне кажется, и он... тоже. В любом случае - это такая награда человеку свыше, что аж дух захватывает. Та-ка-я награда! Эта та любовь, которую не жалко и всю жизнь прождать.
-Какая ты бледная сегодня! Скажи, Пенелопа, а с утра ты что-нибудь ела?
-Не помню... Галь, ты меня опять о землю шлепаешь.
-У меня есть мармелад, погоди... сейчас отопру сервант... Ой, оса прилипла. Хорошо, что она уже мертвая. Еще... есть булка, с Кирочной. Ешь. Знаю, что голодна. Уже двенадцатый час.
-А-а? - Маня молниеносно соскользнула с кушетки, закружилась по комнате. - Где-то я плащик свой кинула? Не видела - плащика? П-передай от меня извинения родителям, что так допоздна засиделась. Бегу, бегу. Все.
-Да погоди ты, - Галя со смехом сгребла в охапку Манин плащ. -Хоть чаю попей.
Но Маня выхватила плащ и уже сбегала по лестнице, часто и мелко перебирая острыми ребячьими коленками. Галя вилкой ковыряла осиное тело, увязшее в мармеладе.
-Галя!
Маня Якобсон беззащитно смотрела на нее снизу вверх и улыбалась.
-Что?
-Я счастлива!..
Галина в последний раз примерила материнское кольцо с аметистом, в гранях которого играло весеннее солнце. Так не хотелось сдавать его на лом... но она пересилила себя и со вздохом встала в конец очереди, которая тянулась по улице Горького к неприлично роскошным дверям магазина Торгсин[12]. Эти двери вели в другое измерение, где захватывало дух от изобилия, изрядно подзабытого с приходом Советской власти. И, хотя это был тот самый сыр, который встречается преимущественно в мышеловках, и граждане это понимали - ведь реклама призывала «покупать в розничной сети Торгсина продовольственные и непродовольственные товары как отечественного, так и зарубежного производства исключительно за золото, серебро, инвалюту и бриллианты» - искушение было слишком велико. В первую же неделю после открытия Торгсина родители Галины отнесли туда свои обручальные кольца в обмен на провизию. Это был основной принцип потребления в Торгсине - мало кто позволял себе там в голодные годы брусок французского мыла или дефицитные грампластинки.
Вот и сейчас в списке, который лежал в кармане Галины значилось в столбик:
Крупа гречневая
Жир для жарения
Мука 2 кг
Сахар
И последнее - уже очень робкое и мелкое, тоже авторства Любови Константиновны: Кофе.
Не цикорный, не ячменный, а тот самый, подзабытый и настоящий, ароматом которого был пропитан весь торговый зал магазина.
Галина старалась не смотреть, как приемщик драгоценных металлов специальными кусачками выклевывает аметистовое сердце кольца, а покореженную золотую оправу бросает на весы. Но когда в руке у нее оказался заветный товарный ордер, и она последовала за счастливцами, выкупившими у государства гордое звание покупателя, ослепило вмиг праздничное искусственное освещение, забылся болезненный укол этих кусачек... и захотелось набрать здесь всего, причем сразу.
...Мама простит - она купила набивного ситца на платье, а оставшихся на ордере денег хватило только на килограмм муки. Ситец был импортный, темный, с цветочным рисунком; от него резко пахло анилиновой текстильной краской. Два дня спустя она зайдет к Лиле Линдберг впервые за время их дружбы, чтобы похвастать уже готовой обновкой... в пику Лилиным теннисным туфлям на перетяжке... тоже из Торгсина.
-Я сейчас, - сказала Лиля и скрылась где-то в лабиринте огромной прохладной квартиры. Галина осталась одна в гостиной. Здесь было неуютно, несмотря на роскошную, уже изрядно потрепанную обстановку; давило нагромождение многих престарелых вещей. Круглый стол был одет в очень серьезную на вид, а потому комичную пурпурную скатерть. Свет рассекал комнату пополам, резко выстреливая со смотрящего на улицу балкона. Душой комнаты был рояль; со стен глядели почти музейные картины, копии вперемешку с оригиналами... среди них - дагерротип Лилиной матери и еще второй очень похожей на нее женщины, которая, тем не менее, существенно проигрывала первой в эффектности. Пахло стариной, и половицы скрипели так же, как в Галином родительском доме - но дышалось здесь тяжело, и вовсе не чувствовалось прозрачного, кажущегося жидким от свежести весеннего воздуха.