Галина все не давала внятного ответа на его предложение руки и сердца, смеялась, запрокидывая голову, сверкала розовым зевом и не позволяла надвинуть помолвочное кольцо себе на палец. Дождь едва кончился, пахло озоном и теплыми лужами. Виктор подхватил Галину на руки и перенес через одну из них. Отпускать ее талию не хотелось совершенно, и он спросил, просто потому, что надо было о чем-нибудь спросить:
-Послушай, Галя, а вдруг мы разлучимся, ты не будешь моей женой, выйдешь замуж за другого, у тебя будет куча ребятишек, а я потом приеду, ты покажешь их мне?
Она рассердилась, топнула ногой и больно его оцарапала. Он обнял ее, почти полностью укрыв в объятиях, поцеловал мягкие волосы.
...Свадебный наряд ей перешили из концертного платья сестры, которая пела в капелле Тбилисской оперы. Оно было целомудренного покроя, с пышными рукавами, и Галина в нем была похожа то ли на театрального лебедя, то ли на актрису немого кино Веру Холодную. Маленькая наколка из белых перьев на голове, дикие чайные розы в букете - такой второго мая она сходила с трескучей деревянной лестницы родительского дома на Квирильской улице под перекрестным обстрелом взглядов - умильных, завистливых, радостных и разочарованных. После, уже за столом в доме Линдбергов, цепляясь от смущения за манжету Викторовой сорочки, Галина обратила внимание на молодого человека со значком на груди. Значок этот выглядел как капля крови у сердца, а сам его обладатель беззастенчиво разглядывал невесту.
-Какой неприятный субъект! - не выдержала Галина. - Кто это?
-Это Вано. Сосед... Из подвала... В детстве его опекала моя мама.
-Значит, это его Ольга Николаевна позвала?
-Нет, он теперь приходит сам, - поправил Виктор. - После того, как дослужился до кого-то там в горкоме партии.
Галина сняла с головы наколку и положила рядом со своим прибором.
-Почему он так смотрит на меня?
-Потому, что на тебя смотрят все. Рядом с тобой даже Лилька простушка.
Среди гостей не было только Моти Водолажского, простодушно приглашенного родителями Галины. На следующий день после свадьбы его достали из петли, еще не остывшего, но уже мертвого. Как заключили «знающие люди», недостатка в которых никогда не бывает в такие моменты, он не мучился, а умер скоро благодаря собственному весу. В комнате искали традиционную для таких случаев декадентскую атрибутику - но не было ничего - ни стихов, ни пошлых записочек с инициалами - Мотя ушел, ни с кем не попрощавшись, но он был бы доволен, если бы мог знать, что Галина плакала.
В доме Линдбергов молодожены поселились в бывшей детской - давно необитаемой комнате с шелковыми обоями, но зато за окном жила яблоня, в недрах которой гнездились воробьи. Здесь пахло дореволюционным детством - старыми привозными игрушками; ящик с ними стоял в углу, и оттуда торчала голова фарфорового Пьеро.
Первое время они были настолько полны друг другом, что выходили из комнаты только для того, чтобы пообедать со всей семьей на знаменитой филлофоровой скатерти. Галину удивило, почему место во главе стола стабильно пустует, и она спросила Лилю:
-Что, Борис Михайлович туда не садится?
-И не сядет. Нечего ему.
-Почему?
-Это место папы. Пускай только посмеет!
Так Галине стала известна тайна Линдбергов - о чем они перешептывались без нее; о том, кто в этом доме не присутствовал, но повсеместно подразумевался, и почему Ельцов, которого она поначалу приняла за отца Лили и Виктора, ходил на цыпочках и тушевался, как подросток.
-Линдберг в тюрьме. Мы давно о нем ничего не знаем, - временами вздыхала Ольга.
-Какой он был, Ольга Николаевна? - интересовалась Галина, разглядывая перецветшие фото плотного, представительного генерала.
-Тяжелый человек. Властный. Злой...
...Июль выдался засушливым, и жар стоял над Тифлисом неподвижной желтой толщей воздуха. Духота, которая никак не могла разрешиться дождем, усугублялась настоящим нашествием колючей мошкары. Приступы мигрени у Галины накатывали теперь чаще - иногда целые ее дни проходили в дурнотном угаре боли, стучавшей в левом виске тысячами молоточков. В ту субботу Виктора, который к тому времени уже несколько месяцев как трудился на должности инженера, вызвали на службу в НИЗГЕИ[13], а вся семья выехала за город - присмотреть на лето домик внаем в Кахетии. Галина впервые осталась дома одна, сославшись на мигрень, - от одной мысли о путешествии в открытом прокатном авто, пропитанном бензиновыми парами, ее мутило. Она ходила из комнаты в комнату; солнце било во все окна, преследуя ее. Наконец, она оказалась в кабинете Линдберга и словно провалилась в спасительную прохладу. Кабинет находился на теневой стороне дома. Вся обстановка здесь убаюкивала. Ставни были притворены. От дубовой мебели пахло воском. Из створки секретера торчал ключ. Она хмыкнула и повернула его. Оттуда хлынул густой поток бумаг и открыток. На одной расположилась дама во фривольной позе, с пышной филейной частью; юбки задраны до подбородка. Галина выгребла оставшиеся картинки и устроилась в кресле, по-турецки скрестив ноги. Так что он за человек, этот Сергей Линдберг? Как-то не вязалась с генеральской статью такая вот пошлость... Мигрень начинала проходить, напоминая о себе редкой пульсацией в виске. Галина уснула. Ей снились юбки порнографических барышень.