-Боря, ты спишь? Боренька? - Она положила голову Ельцову на плечо.
-Уже не сплю.
-Боря, а ведь Сережа нас всех погубит. Погубит нас. Я только сейчас это поняла...
Ельцов сел в кровати и закашлялся.
-Ты хочешь сказать, что он способен убить?
-Нет же, конечно нет! То есть, на войне он кого-то убивал. Но это теперь даже хуже, чем если бы он сам убил.
-Как это?
-Если б сам, Боренька, пострадали бы мы. А теперь обречены и дети.
Нас не оставят в покое теперь. Как ты думаешь, почему его выпустили целым и невредимым? Он же сейчас, как приманка... они последят-посмотрят и заберут всех нас. Всех заберут!
-Ох...
Ельцов зачем-то снял и снова надел очки.
Осенью Лиля поступила на службу в Управление Железной дороги, секретарем к начальнику отдела, смазливому сорокалетнему ловеласу Георгию Иванишвили. И подруги дивились наступившим в ее обращении переменам. Посерьезневшая, с папками под мышкой, в сшитом на заказ костюме с кокеткой, с припухшими от подъема спозаранку глазами, - она смотрелась старшеклассницей перед экзаменом. Между тем, на нее неотвратимо надвигалась тень первого большого романа. И сопротивляться было не под силу. Лиля млела под этим взглядом и даже старалась не дерзить.
Кабинет у них был общий, обшитый дубом, с голыми окнами, и оттого почти всегда солнечный. Солнце начинало свой дневной путь на ее столе, делало круг почета и гасло на бюро Георгия Варламовича. Лиля украдкой следила за ним - как он вставлял в угол рта папиросу, усмехался в залихватские усы, - и у нее на душе становилось вязко и нежно. Какие кипенно-белые у него манжеты! Жена, должно быть, следит... а как же. И она понимала, что уже завидует этой неведомой жене, которая может на законных правах обхаживать этот монолит и, кроме того... Куда сгинула Лилина самонадеянность? Под ложечкой ныло, до того хотелось слова, взгляда или прикосновения... а касался он женщин со значением, как и ее отец, - Лиля это видела.
...И - фиаско материнским нравоучениям и репутации благовоспитанной леди - словно из яйца вылупилась бесстыжая женщина, как будто вдруг вспомнившая язык тела из прошлых инкарнаций. Вслед шипели - «Спуталась! Выгодница!» - а она горделиво несла золотистую голову и даже не оборачивалась на канцелярских теток, плюющихся ядом вслед. Какая разница? Почти семнадцать ей, а он заполняет собой все, с того самого первого раза, на конторском, жестком, как седло, проклепанном диване. И теперь все вокруг приобрело сакральное значение - все эти серые бумаги, и письменные приборы, и само рабочее место - она приходила первой и делала вид, что погружена в собственное занятие - подперев рукой щеку и шевеля губами, а в груди тем временем пульсировал большой розовый шар, который унять не моглось и не хотелось.
Лилю не коробила даже его идейность. Забыв о внушаемой ей с детства брезгливости ко всякого рода политиканству, она, разинув рот, с упоением внимала проповедям начальника о грядущей цветущей Грузии. Ей надлежало сделаться раем, сердцем и оазисом Советского Союза... а все потому, что вождя породила она, именно эта нагретая солнцем земля. Георгий заканчивал речь и выжидательно косился на собеседницу, как осажденный арабский скакун... а та, блаженно улыбаясь, разглядывала его начищенные туфли и кивала, кивала, кивала.
Только бы он говорил; о чем - неважно, лишь бы ощущать его близость, и млеть. Вечером она уходила со службы первая; не поднимая глаз и кротко прощаясь... а затем считала шаги до угла, зная - вот-вот догонит. И от этого «вот-вот» розовый шар в груди готов был лопнуть. Они возвращались в безлюдное и гулкое здание, в их непривычно темный теперь кабинет... и так мучительно было потом оставлять его, словно гнездышко невоплощенных девичьих мечтаний.
...А дома, после освобождения Сергея Александровича, положение было почти комически двусмысленным. Ольга не отпустила Ельцова, который порывался бежать восвояси... а Линдбергу уходить из собственного жилища было некуда, да и незачем. Так и стали жить все вместе под одной крышей... только Линдберг никогда не обедал за общим столом, а Борис Михайлович не нарушал субординации: не садился на место хозяина и держался скромным родственником-приживалом.
Линдберг же все чаще днями пропадал на охоте. Заключение, казалось, не подорвало его здоровья совершенно, в отличие от Ельцова, которого по ночам мучил навязчивый кашель. Линдберг усмехался в усы, скользя взглядом по изможденному, лишенному по утрам очков и оттого беззащитному лицу Ельцова, почти руками прокладывающего себе путь к умывальнику. Галину же Сергей Александрович находил забавной, звал почему-то Голубой Лентой и делал с нее наброски углем, наслаждаясь чистыми и легкими контурами ее красоты. Когда он работал, Ольга порой тайком наблюдала за ним, и в его расслабленных чертах ей виделся прежний Сережа. Его копия «Утра в лесу» Шишкина получилась экспрессивней и грубее оригинала, но Ольга сама настояла на том, чтобы украсить ею стену в гостиной.