Ольга почти было совершенно успокоилась насчет Линдберга, но внезапно он стал пропадать из дома вечерами и приносить деньги, оставляя их по ночам под крышкой чугунной сковороды на кухне. В ответ на нервические Ольгины вопросы он только смеялся, пряча за спину замаранные чем-то черным руки - то ли клей, то ли типографская краска - рассмотреть было нельзя.
-Не подвергай опасности всех нас, Сережа! - слезно молила Ольга, -Не надо денег, совсем не надо, не ходи ты только туда больше!
-Куда? - игриво спрашивал Линдберг и подмигивал, а Ольгин голос скатывался до шепота.
-Ты и так на примете у них... Не приведи Боже - какая-нибудь сходка подпольная, или листовки... ведь и ни за что берут, Сережа! Если хочешь отомстить нам с Борисом, то делай, что хочешь! Но при чем здесь дети, Сережа? Хорошо, я... я про... падшая женщина... но не подставляй под удар их! Скажи мне, куда ты ходишь?
В запале она схватила его за грудки, и смеющееся лицо Линдберга посерело. Он отшвырнул ее от себя и брезгливо отряхнул руки.
-А вот этого не надо. Никогда не касайся меня больше.
...Весной тифлисские закаты бывали полны таким мягким, струящимся светом, что их хотелось остановить или хотя бы запечатлеть, и после ужина Виктор часто звал Галину с Лилей на крышу фотографироваться. Оттуда открывался вид не только на Виноградную улицу с ее лозами, но обозримо было огромное, всегда разное небо, белесая Кирочная площадь со шпилем и даже перевернутая чаша купола католического собора. Галина становилась на краю и делала «ласточку»; ей нравилось, когда муж, женственно всплеснув руками, бежал к ней в испуге. Лиля чаще принимала выверенные, несколько деревянные позы, она не любила улыбаться - либо заливалась хохотом, либо смотрела исподлобья. Лиля нередко высмеивала его, намеренно портила кадр, показывала язык и убегала.
-Что ты? - смущалась первое время Галя, для которой муж был еще непрочитанной и потому захватывающей книгой.
-А он дурачок, - пожимала плечами Лиля. - Он вообще без чувства юмора человек. У него в детстве игрушку отнимешь - и что думаешь? Полезет в драку? Посмеется? Нет - уйдет молча и будет думать, как несправедлив этот мир. Маменькин сынок.
-Вовсе нет. Просто у тебя к нему нет привязанности.
-Только не говори, как мама. Она всю жизнь мне твердила какой Витька ранимый и как надо обращаться с его тонкой натурой. Смотри - какой у него сейчас вид потешный! Подкручивает так сосредоточенно свою камеру... Эй! Пока еще не стемнело - сними меня еще раз!
Виктор поднял брови.
стоит. Твой белый костюм выйдет, как пятно.Лиля раскинула руки и рассмеялась. Он машинально щелкнул затвором фотоаппарата.
...Позднее, нежно выуживая новорожденный снимок из проявителя, он удивился, что в черно-белом бесспектровом эффекте удалось передать горящее небо и тот ангельский образ Лили, который существовал скорее всего только в его воображении. Но почти на всех кадрах неотчетливо, где-то на третьем плане, проступал какой-то посторонний силуэт. Виктор повертел снимки в руках.
-Что это? - спросил он жену несколькими днями спустя. - В призраков я не верю.
-О, - ответила она с пренебрежением. -Это Вано, сосед. Ты его разве не заметил? Он на крыше вечно торчит... смотрит.
-Не обращал внимания, - рассеянно бросил Виктор.
Еще несколько фотокарточек - сестриного авторства - где он держит Галину на руках, где целует в губы, утопив руку в ее волосах, где она сидит у него на коленях - субтильная и маленькая, - будут вклеены им в особый альбом - на обложку которого он закажет тиснение: «Гале в день нашей свадьбы. 2 мая 1932-го года».
Вальдемар Волонский заканчивал исписывать стихами уже восьмую общую тетрадь, мучаясь от повторов слов и выражений выученного языка... а Любовь Константиновна, как назло, отмахивалась от него, когда он шел к ней на кухню с робким - «Любочка, а вот...»
Однажды он заглянул в дверь, похлопывая по руке рулоном из синей тетрадки, и воскликнул довольным голосом:
- Поэма!
К нему обернулись сразу двое - жена и соседка-полька, Екатерина Николаевна, прозванная Маркизой за рано поседевшие пышные волосы, похожие на пудреный парик. Он вздохнул:
-Любочка...
-Не сейчас, Володя. Вот вечером я настроюсь, сяду спокойно...
-Это опять отговорки.
-О чем поэма? - томным голосом спросила гостья, взбалтывая кофейный осадок.
-О Союзе, - обрадовался Вальдемар и присел на край табурета. - О вековой тьме, в которой блуждал народ, о том, как он наконец... наконец...