Уже в феврале 1921-го года, благодаря активным усилиям вторгшейся в Грузию Красной Армии, независимое правительство во главе с Ноэ Жордания[3] было свергнуто. 25 февраля 1921-го года Серго Орджоникидзе телеграфировал В. И. Ленину: «Над Тифлисом реет красное знамя Советов. Да здравствует Советская Грузия!»
Сергей Линдберг, как и многие белогвардейские военные, которые не сумели или не захотели бежать за границу, был лишен звания. Другие, менее удачливые, пали первыми жертвами масштабного передела Кавказа. Его в лучшем смысле слова буржуазная культура начинала таять, растворяться, подобно прекрасному мареву; социалистические лозунги и реформы подтачивали ее, и вот, она уже кровоточила кумачовыми стягами. Они были на всех центральных улицах, словно советская власть, как стихийный золотоискатель, спешила застолбить свои участки.
Дом Линдбергов изо всех сил старался сохранить прежние традиции, правда, улица его обитания из Виноградной была вскоре переименована и получила название, более актуальное в новые времена. Несмотря на наступившие с хаосом лишения, Ольга не спешила отказываться от «старорежимных» привычек - держала прислугу, по-прежнему ходила к заутрене в Дидубийскую церковь, а по воскресеньям поднималась к притулившемуся на Мтацминде храму святого Давида. Дети играли там в жмурки прямо среди могил Пантеона.
Тифлис был тогда все еще прекрасен - город-вселенная, город-интернационал, гармоничный в своем архитектурном хаосе, где готика соседствовала с восточными куполами бань, польский костел, лютеранская кирха и русский православный храм уживались на расстоянии минутной ходьбы друг от друга, и существовала еще, даже в речевом обиходе, совершенно особенная национальность - тифлисец.
В те годы в Грузии бытовало легкомысленное мнение, что все потрясения остались позади, и теперь можно, потихоньку приспособившись к этой власти, продолжать жить по-прежнему. Но над страной сгущались пришедшие с севера облака. Грозы еще не было.
Маленькая Лиля Линдберг пугалась алых знамен. Они вызывал в ней суеверный ужас. Ее брат часто стоял во дворе, и молча смотрел, как мальчишки играли в свержение царя. С кого-то с гиканьем срывали картонную корону, топтали ее ногами, а в завершение «царя» обязательно били.
-Ты за кого - за красных или белых? - спрашивали они у Вити Линдберга.
Тот уходил прочь, ничего не отвечая, и вспоминал изувеченный белогвардейский мундир отца, на котором не осталось ни одной геральдической пуговицы.
Виктор рос не по годам впечатлительным, Лиля была капризна и избалованна, но - сама естественность. Нина, Ольгина сестра, часто приводила к ним свою Женечку - хрупенькую девочку с лебединой шеей. Она занималась в балетном училище, где преподавала местная знаменитость - пожилая мадам из Брюсселя. «Заодно у нее будет и французский», - радовалась Нина, отчаянно цеплявшаяся за прежние устои.
Лет в тринадцать-четырнадцать Женечка ревновала возмужавшего кузена к его новым интересам, а кузину - к первым поклонникам. Никто из семьи не мог похвалиться влиянием на Лилю - строптивая девчонка признавала только авторитет отца и пользовалась тем, что рядом с ней его суровость таяла. «Папка, дай денег!» - кричала она ему беззастенчиво, и, когда он топал ногой, с хохотом убегала. «Егоза!» - бросал ей вслед Линдберг. Серьезных размолвок между ними никогда не случалось.
Лиля была очаровательным подростком: с льняными кудрями, с рождения не стриженными, которые она подвязывала двумя синими лентами, и неожиданно карими глазами. Рядом с ней Женечка смотрелась сухой и болезненной, ощущая временами даже некоторую свою физическую ущербность.
Вскоре, однако, случилась беда - отец Женечки, Михаил Погорельцев, директор бывшей гимназии, был убит на улице. Стрелял его собственный ученик. Овдовев, Нина еще больше потянулась к семье сестры, где, как ей казалось, все были до невозможности счастливы, хотя жизнь Ольги с Сергеем Линдбергом была далека от гармонии - у него был исключительно тяжелый нрав и такая же тяжелая солдатская рука, которую, как поговаривали, он мог в порыве гнева поднять на супругу. Он был очень падок до женщин и нередко как бы невзначай норовил ущипнуть бывавших у них в гостях, пугливых Лилиных подруг... С Ольгой он сохранял формальный брак ради благополучия детей: ругалась чета между собою только на правильном французском языке. Тогда породистое лицо Линдберга наливалось кровью, а у Ольги, всегда такой выдержанной, становился визгливый голос. Сергей Александрович как-то раз смеялся до слез, застав маленьких Виктора и Лилю, которые, копируя родителей, несли какую-то тарабарщину с грассированным «р».