-Да, - неожиданно кивнула именинница и потупилась. - Я постараюсь.
...А через неделю было еще одно чудесное лето в Гомбори. Георгий Варламович отвез туда семью Линдберг на своем автомобиле с откидным верхом; дорога обжигала жаром, но в первый же день отдыха Виктор много и кропотливо фотографировал, рассаживая всех то так, то эдак среди выжженных солнцем, уже побледневших трав, на фоне смешной горы, которую здесь почему-то прозвали Вероной. Дачу Линдбергам сдавало внаем семейство русских крестьян Матвеевых, они же готовили постояльцам, и Галина поражалась такту свекрови, которая без устали нахваливала не всегда удачную их стряпню. Однажды Галина достала утонувшую стрекозу из тарелки со щами, пискнула, нервно отряхивая руку от склизкого насекомого, - и осеклась, переведя взгляд на холодное, жесткое лицо Ольги Николаевны. «Молчи... не смей...» - одними губами вымолвила та, и тут же черты ее смягчились, поплыли в блаженной улыбке.
-Милая, - она коснулась предплечья хозяйки. -Какие чудные у вас, ароматные щи!
И Галина дрожала от отвращения, но послушно хлебала вторую тарелку... ибо «неудобно, ведь люди старались».
Они встали от стола, когда уже занимался закат. Лиля схватила брата за руку и горячо зашептала:
-Сделаешь нам фотокарточку? Чтобы я рядом с ним? Ну же?
Виктор, не поднимая глаз, протирал стекло объектива.
-Ну если всем вместе...
Лиля первая побежала в поле, нырнула в колосья и цветы. Ольга с Ельцовым под руку неспешно двинулась за ней, Галина подставляла лицо последним лучам, а Георгий, в белой гимнастерке, медлил, соблюдая приличия. Скоро в руках у Лили оказался пышный венок, она водрузила его на свою золотую растрепанную голову и скомандовала - снимай!
...Годы спустя эти солнечные фото Галина назовет самыми счастливыми в их семейном альбоме.
...После второго кадра Лиля призывно протянула руки к Георгию, и он с улыбкой устремился к ней, не в силах устоять перед очарованием невинности и бесстыдства.
-Мне нужно успеть в Тбилиси[16] до полуночи, - сказал он и, не оборачиваясь, зашагал к своей машине.
-Постой! На перевале ночью небезопасно. Не разумнее ли тебе переночевать здесь, а с утра - в путь?
-Не получится...
-Это... из-за нее? - Лиля обрывала свой венок.
-Послушай... У меня есть еще и служебные обязанности.
-Даже летом?
-Да. Даже. И для советского человека долг должен быть превыше всего, потому что время сейчас такое - когда все закладывается, строится, а личное - это на второй план. Наше мелкое буржуазное счастье - это ничто перед счастьем всеобщим. Еще несколько лет, и ты увидишь, как зацветет Грузия, как вырвется вперед всех, потому что это родина вождя, уж он постарается вместе с товарищами.
-Знаешь, - она швырнула в траву венок. -Никак не могу отделаться от мысли, что я для тебя тоже... это... товарищ.
-Конечно - искренне кивнул он. Прежде всего это, да. А что здесь обидного?
Маня Якобсон часто кричала во сне. И, очнувшись, не могла увязать своего крика со сновидением - оно растворялось, наступить ему на хвост и удержать, чтобы посмотреть - что же это все-таки было - не получалось, и ото сна оставался липкий, как пот, страх... Но этой ноябрьской ночью она не просто видела - она чувствовала, осязала - невиданную, вневременную драму - какая могла пригрезиться только особе нервического склада. Она будто бы брела по кладбищу, по насту красноватых листьев, с трудом различая в грязно-пепельном тумане наступающий частокол надгробий. Все ее существо стремилось вперед, в горле клокотал радостный ком, предвещая свидание - но она шла, а Илленера все не было... ни в этом зловещем тумане, ни среди выщербленных стел. И вдруг как будто резкий солнечный луч - похожий на луч прожектора - вырвал из тьмы проселочную дорогу, стелющуюся вдоль кладбища... а по ней медленно плыл автомобиль, в заднем стекле которого отчетливо читалось прижатое к нему лицо Илленера. Маня бросается вслед за этим автомобилем... но ее настигает тот самый, знакомый всем «сонный паралич», когда невозможно ни крикнуть, ни двинуться в той, запредельной реальности... а машина уплывает все дальше... и самое жуткое заключалось в том, что Маня не могла понять - живого ли человека облик был там, за стеклом, или мертвеца. Она изо всех сил стремилась продлить сон... но реальность неумолимо уничтожала его декорации. Маня открыла глаза. Высокое окно уже горело синим; до медленного, натужно-позднего рассвета оставалось совсем недолго. Она бросилась к этому окну, распахнула его, впуская в и без того ледяную спальню сырое утро. В последний раз они виделись на прошлой неделе. Провожая ее, он по обыкновению долго теребил замок; медлил, вертя в нем ключ, не желая отпускать свою такую странную и - неловко было сознаться - такую желанную гостью.