...Однако новые порядки все же не миновали Линдбергов - явился уполномоченный из Жилгоркомитета с уведомлением о скором приезде новых жильцов, мимоходом заметив, что хоть их буржуазный клан теперь и объединился, закон обойти не удастся. Ольга стала молиться о порядочных соседях. «Плебеи, партийцы, комсомольцы... Боже упаси... Другое дело - настоящие крестьяне вроде Матвеевых», - бормотала она перед иконостасом.
Ожидания ее обманули - вскорости к ним въехала семья Орфановых - врач-гинеколог Анна Борисовна с маленьким сынишкой Мишей. Они заняли бывшую детскую комнату; Галине было жаль ее оставлять, а еще ей претила сама мысль о превращении их с Виктором любовного гнездышка в медицинский кабинет.
Вскоре Линдберги вздохнули с облегчением - новая соседка оказалась человеком интеллигентным и к тому же родственницей Киршенбаумов. Женщины с легкостью нашли общий язык, а Миша даже начал брать у Ольги уроки игры на фортепиано. Некрупный, смуглый, в коротких штанишках и тюбетейке, он сидел на круглом табурете у рояля и выстукивал гаммы. Музыка пробуждала в Ольге воспоминания о дореволюционных временах, когда их дом был полон гостей, которые пели «Боже, царя храни...», и ее крохотные дети вальсировали посреди гостиной. А молодой Сергей Александрович - ах, как шел к нему белогвардейский мундир! - был тогда совершенно другим. Считая его и Мишу Орфанова, в квартире Линдбергов обитало теперь десять человек.
Ноябрьское утро было белым: туман стоял низко над землей, и под этой суровой маской город выглядел неузнаваемым. Только опавшие листья чинар яркими хрустящими бабочками разлетались под ногами. По ленивым сонным улочкам вверх двигались две зябкие фигуры - Екатерины Николаевны и ее сына Коли. Он неловко прятал руки в карманы пальто... так было незаметно, что рукава коротки. Каждый раз, когда он сопровождал мать в польский костел, уже перед самыми воротами она одергивала на нем одежду, тянулась вверх, чтобы поправить ему шевелюру, сдувала с груди только ей видимые пылинки... и пришептывала - «попроси Матку Боску послать тебе хорошую службу, с верой попроси!» Коля послушно кивал, выстаивал мессу - но просить у Бога работу почему-то стеснялся и просто смотрел в голубеющее пространство алтаря, увенчанное крашеным сводом с лубочными звездами.
Накануне Маркиза уже приходила сюда - и тогда богослужение показалось ей до странности кратким... а напряженных фигур в штатском, оккупировавших задние скамьи, было больше, чем всегда. Екатерина Николаевна почему-то очень занервничала и стала беспрестанно оборачиваться назад. Ей захотелось немедленно уйти отсюда, бежать, чтобы никто из посторонних не заметил ее лица, но она пересилила себя... надо было дождаться окончания Мессы - близилась девятая годовщина кончины мужа - и заказать литургию за упокой. Стали читать Евангелие: «...Ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними. И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие. Когда же поведут предавать вас, не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите: ибо не вы будете говорить, но Дух Святый. Предаст же брат брата на смерть, и отец детей; и восстанут дети на родителей, и умертвят их. И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется. Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно - читающий да разумеет, - тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; а кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего». [17]
Горячие слезы заливали щеки Екатерины Николаевны - как будто только что прозвучал ее собственный смертный приговор. Все слова смешались в единый ком - и в голове стучали отдельные фразы - «бить в синагогах», «за имя Мое», «на смерть», «мерзость запустения», «из дома»... «Мерзость запустения», - произнесла она вслух и обернулась: люди в штатском стянулись к дверям сакристии, а скамьи в мгновение ока опустели. Сделалось на удивление тихо; даже орган смолк прежде обычного. Сердце Маркизы пульсировало на уровне горла - порывшись в ридикюле, она извлекла карандаш и набросала по-польски на клочке бумаги - «21 listopada proszę się pomodlić o duszę Pawła Czernyszowa. Od wdowy Katarzyny».[18]
Жестом подозвала угрюмую привратницу, волочившую со двора ведро, и горячо зашептала ей:
-Передашь ксендзу в руки - слышишь? Спешу, очень спешу. Не запамятуй!..
И бросилась прочь - к выходу, ударила ладонью тяжелую, как колокол, дверь, вырвалась на свободу. Острый и влажный воздух можно было пить, и Маркиза на миг остановилась и крепко зажмурилась.