-Слышь ты? - прошелестело где-то слева, и Екатерина Николаевна распахнула глаза. Привратница манила ее за угол храма.
-Что? - нервно переспросила Маркиза и быстро-быстро перебирая изящными ножками, преодолела лестничный пролет, ведущий вниз. Старуха разглаживала ее записку ногтем и озиралась.
-Забрали сегодня... прежнего священника забрали.
-Куда?
-Да не кричите вы, а то уйду. Почем я знаю? Нашего отца-настоятеля. Говорят, арестовали его. Наверно, и эту церковь закрывать собираются.
-Как это закрывать?
-Почем я знаю? Записку передам тому, кто будет служить. Если что-то будет вообще. - она сокрушенно затрясла головой.
-Ага... да, конечно, - попятилась Маркиза, и, не чувствуя под собой земли, стала бежать - раз-два, раз-два, - только на перекрестной улице она остановилась, светлые чулки потемнели от брызг из луж, и легкая обувь пропиталась дождевой грязью.
«За имя Мое...»
...А сегодня она шла в церковь нарочито медленно, и не сдвинуть - не сбросить было прочно обосновавшийся на душе камень, хоть она и пыталась внушить самой себе, что у страха глаза велики, и к недавним событиям в костеле она не имеет ровно никакого отношения. Ровно никакого...
Ветер взметал влажные листья чинар под ногами, и если бы не чинары и не пара вывесок на грузинском языке, ощущение Екатерины Николаевны, что она находится в Польше, было бы еще явственней. Совершенно европейскими смотрелись фасады домов, лепнина их портиков и, наконец, осененный акациями храм в стиле неоренессанса.
Она почему-то продолжала путь, несмотря на то, что на паперти было много незнакомцев, а деревья напротив скрывали пару припаркованных «воронков»; несмотря на то, что Коля настойчиво теребил ее за локоть - вернемся, мама! - она двигалась навстречу этим людям, веря, что пройдет через этот строй, туда, в ладанное тепло мессы, а в храме... в храме они, конечно же, не посмеют.
...Им не позволили войти вовнутрь - двое подхватили ее под руки, третий взял Колю за воротник пальто; тот, развернувшись, ударил его в лицо и бросился к матери... но тут подоспели остальные, все на удивление одинаковые, одетые, как щеголи, - и скрутили ему руки за спиной.
-Документы? - спросил один и, в ответ на изумленное «как?» Маркизы, уже более раздраженно бросил: -Паспорт подай.
-Маевская Екатерина Николаевна, -прочитал он и сплюнул ей на туфли, - вы пройдете с нами.
Она мелко закивала:
-Да, да, да... Но за что? Я ничего не...
-Это на дознании роль будешь разыгрывать. У нас твое письмо к настоятелю, на иностранном языке.
И тут Екатерина Николаевна вдруг вспомнила, что на обороте записки она механически указала адресатом арестованного патера. И теперь, когда она связана с ним неизвестным обвинением, самое мудрое - молчать.
-Отпустите сына, - еле вымолвила она и обмякла - вот-вот сползет на пол. -Он же здесь не виноват ни в чем.
-Как же, как же... А физическое оскорбление должностного лица? - парировал второй «уполномоченный», держась за разбитую щеку. -Чертовы богомольцы. Как настигнет вас управа, поглядим, какой боженька вас спасет!
...Их уводили в разные стороны - мать с сыном - к разным машинам, и Маркиза, спотыкаясь, протянула руки к Коле, захлебываясь бессвязными словами. Ее еле оторвали. Он посмотрел на следы ее ногтей на своей ладони.
Двое чекистов курили на паперти и наблюдали эту сцену.
-Все ж из дому гуманней брать.
-Почему?
-Этим же и собраться не дали. Зима на носу. Замерзнут.
-Ничего, вон молитвенник у ней зато!
-Богомольцы.
...В тот день - двадцать первого ноября 1936-го года так и не была отслужена Месса за усопшего мужа Екатерины Николаевны Маевской. Маркизы.
Галина переминалась с ноги на ногу перед дверью в бывшую детскую комнату в доме Линдбергов. Комнату, где они с Виктором провели медовый месяц, и откуда теперь, пряча глаза и закусив голубые от боли губы, в спешке выходили женщины. Гинеколог Анна Орфанова вела домашний прием по записи - но теперь Галине казалось, что ждать ей уже невмоготу... после того, как расправились с Маркизой и сыном, ею овладела жажда как можно скорее обезопасить, как ей казалось, пульсирующий внутри нее комок от будущих мытарств, прекратить его существование, чтобы он не попал в их лапы... возможно и вместе с ней. А Виктор... пусть... он никогда не узнает, что его ребенок мог бы жить. Все равно все они скатываются в пропасть. Какая разница?
Она четко постучалась, но решимость стала таять, когда доктор Анна отворила, вытирая о полотенце окровавленные руки. С кресла у занавешенного окна детской доносилось сдавленное «аааа» - там, залитое светом из фрамуги, как на дыбе, повисло выпотрошенное женское тело. Лепнина под потолком комнаты уже осыпалась, тканые шпалеры были в подозрительных пятнах... когда-то здесь, в углу она нашла ящик, полный дореволюционных игрушек.