-Без анестезии, - сказала доктор, избегая встречаться взглядом с Галиной. -Ты ведь тоже за этим пришла. Стерпишь?
Галина кивнула.
...Я стерплю то же, что и ты, малыш, так несвоевременно поселившийся в моем теле. И часть меня умрет вместе с тобой сегодня. Но знай, что они - твои убийцы в большей степени, чем я. И это решили они. Хоть бы прекратился этот хлюпающий звук, боль не так страшна - я ее заслужила, но звук... и еще лязг падающих на поднос хирургических инструментов... похожий на тот, когда саблю достают из ножен... как же долго, как долго длится твоя агония!
-Мальчик. Кажется, - уронила Анна Орфанова. -Все.
В 1937-ом году напряжение в городе достигло апогея. Жители Тифлиса потеряли сон - по ночам исчезали целые семьи. И вместе с ними навеки стирались судьбы и имена. Невозможно было просчитать логику этих арестов - если поначалу забирали в основном интеллигенцию, то впоследствии этот жуткий выбор стал падать и на простонародье, и на рабочих. Притчей во языцех стал «черный воронок» - автомобиль ГАЗ М-1, находившийся в распоряжении НКВД и служивший для перевозки заключенных. «Воронок» выезжал на охоту преимущественно в темное время суток, и прохожие шарахались от него, как от катафалка.
Грузины напрасно надеялись, что сталинская смертоносная машина пощадит родину вождя, и она станет избранным оазисом среди других союзных республик. Эта идея завершилась на стадии обещаний. А доносы, даже на самых близких, стали нормой жизни, способом сведения счетов и решением бытовых споров. Даже самые абсурдные обвинения, принятые на веру, могли привести к казням.
...Сергей Линдберг в одиночестве сидел в своем кабинете, окруженный ореолом сигаретного дыма. Этот кабинет, обшитый каштановыми панелями, стал его домом, а вернее - берлогой после освобождения из тюрьмы. Он спал прямо здесь, на жестком канцелярском диване, а проснувшись, сразу же надевал штопаную гимнастерку со споротыми эполетами - так ему казалось, что он все еще в генеральском чине.
-Папка? - тихо позвала Лиля - уже несколько минут она стояла, незамеченная, прислонясь к дверному косяку и вглядываясь в заученный с детства римский профиль отца.
Линдберг медленно опустил руку с папиросой - в памяти вдруг высветился образ - крохотная белокурая девочка на этом же пороге. Он брезгливо поморщился и стряхнул пепел на колени.
-Что тебе?
Лиля встала за его спиною и обхватила его за шею, как большого, непривыкшего к ласке зверя.
-Послушай, Сергей Александрович... Уже выходит так, что нет времени молчать, а в этом доме, кроме тебя, мне открыться некому. Хотя все догадываются... все давно догадываются...
С нарастающим изумлением и гневом он слушал исповедь дочери, и его крупные жилистые руки сжимались в кулаки.
-Теперь один выход - раз с нами все может случиться - он оставит семью, мы поженимся, и... Мне твоего благословения не надо, я только хочу, чтобы ты все знал...
Линдберг ударил ее по лицу, возможно, чтобы остаться верным своей всегдашней маске - и с ужасом наблюдал как кровоподтек расползается под розовой кожей. Лиля молчала и улыбалась, открыто глядя на него и потирая щеку.
-Уйди, - бросил он, расстегивая ворот и чувствуя нарастающую пульсацию в голове. -Ты такая же, как и твоя мать...
-Нет, нет, отец. Просто ты никогда никого не любил. И понять, что это значит, - не способен. Тебя хватало только на флирт с моими подругами да на карточки... порнографические...
-Я способен понять долг! - выкрикнул он. -Честь, порядочность. А не эти гормональные нежности. Да как ты еще смеешь?.. Девчонка!
Он прикрыл глаза. Пульсация в висках в такт тиканью часов болью заливала затылок.
-Прости, - хрипло выдохнул он и запустил только что ударившую руку ей в волосы. Лиля поняла, что победила:
-Не думай обо мне дурно... Я просто живу, папа... Сейчас настали времена, когда ни ты, ни я - никто - не имеет права думать о будущем. Ты заботишься о моем завтрашнем дне, о моей девичьей чести? Так вот - это «завтра» скорее всего никогда не наступит.
Она ушла, пряча лицо в ладонях. А перед Линдбергом снова замаячил ангельский образ маленькой Лили, поднялись утопические очертания прежнего, уже не существующего дореволюционного Тифлиса, похожего на Город Солнца... и он понял, что наверное память для него и есть любовь. Та самая, о которой столько пишут и слагают, за которую сейчас бьется его дочь; которая свела Виктора и Галину, отняла у него Ольгу... Любовь, которую его солдатская натура так и не смогла постичь.