В тот вечер с каким-то непонятным для себя отчаянием наблюдал Линдберг, как в теплых облаках догорал закат, а стрижи низко кружили над домами. Он поежился - то ли от холода, то ли от одиночества. Полоса света от керосиновой лампы ползла по паркету из гостиной прямо к дверям его кабинета. Был слышен смех Галины и спокойный голос Виктора. Счастливая догадка осенила Линдберга: Ельцова нет дома! И он, без боязни казаться сволочью на фоне этого слабака, может побыть с ними... с семьей. «Они полагают, что я их ненавижу, и ненавидят за это меня», - думал он сердито, наглухо застегивая по старой привычке ворот гимнастерки.
Семья сидела за круглым столом, покрытым филлофоровой скатертью. Он рванулся к ним, но внезапно, как в кинематографическом повторе, загрохотали двери под требовательными ударами.
...Линдберг не боится и идет навстречу палачам с циничной улыбкой. Как сквозь вату, слышит их слова, обращенные к Ольге: «Вы не беспокойтесь, это ненадолго, проверим документы, и как есть - завтра будет дома». В ответ лепечет несуразицу бледная Лиля, но Линдберг верит, что снова вернется и, не обернувшись, уходит в дверной проем.
-Запрещенная литература?.. - вещи начинают падать и летать по комнате в почти революционном вихре, с жалобным хрустом грохается этажерка, Ольге суют в лицо ордер на обыск, но она смотрит сквозь, в ту сторону, куда увели Линдберга. Ползет со стены копия «Девятого вала» его руки, а Лиля бросается вперед и пытается вырвать картину из грязных лап, но брат хватает ее и с нечеловеческой силой тащит назад. Что-то вдруг засияло в руках чекиста, и Ольга подняла измученные глаза. Он листал книжку с золотым обрезом, раскрытую на фронтисписе, где стояла дарственная надпись адмирала Колчака генералу Линдбергу...
Они исчезли так же стремительно, как и появились; только деревянные лестничные пролеты гудели от их шагов, а с улицы доносился истошный собачий лай.
-Они сказали ненадолго, - медленно произнесла Ольга и подошла к окну. Надо забрать собаку, она вырвалась вслед за хозяином. -Ненадол...
Беспорядочная и долгая стрельба загоготала под домом, и в человеческой ухающей возне раздался горестный собачий визг. Им казалось, что они летели на балкон - но поздно, черный автомобиль МК-1 уже уносился в геометрию улиц. Когда спустя часы, похожие на годы, замутнел рассвет, Лиля, пробираясь по свалке изувеченных предметов, спустилась на улицу. Дождь, струясь по щербинам асфальта, замывал лужицы крови и барабанил по пробитому пулей черепу старого пойнтера Норки, косящего в небеса недоуменный круглый глаз.
Лиля стояла там долго, пока мокрые волосы и платье не облепили ее ледяным компрессом. Уверенности в том, что Линдберга расстреляли на этом месте, не было, как и не было ее в том, что он жив. Домой он уже никогда не возвратится.
Лева Киршенбаум мял в своей руке вялую руку Лили. Они сидели на скамье в роскошном саду его отца - в прохладном августе нанесло необычайно много мертвых листьев, но убирать их никто не спешил.
-Выходи за меня. Ты давно мне нравилась, еще с детства, Лиля, - помнишь, как мы когда-то играли в этой беседке?
Лиля молча обкусывала сухие губы и смотрела в сторону. Она казалась еще бледнее в выцветшем синем костюме-матроске.
-Пойми, я же спасти тебя хочу, - продолжал Лева уже шепотом. -У нас есть родственники во Франции, они обещают устроить мой отъезд, и твой тоже - но для этого нужен штамп в паспорте, понимаешь? Там мы уже окажемся в безопасности. После того, что сделали с твоим отцом, медлить нельзя, станет только хуже. Мама твоя по национальности кто?
-Полька...
-Этого уже достаточно для них[19].
-Нет, нет, что ты такое говоришь, - Лиля высвободила руку. -Я не смогу, Лева. И потом, папа был белым генералом, и за ним пришли во второй раз... Кто из нас и почему может их еще интересовать? Для нашей семьи ад закончился, цена и так была слишком высокой... А ты... ты поезжай, Лева. Поезжай.
-Кто тебя держит здесь? Хотя, чего это я... ты все равно не ответишь. Прости, но я ничего больше не могу для тебя сделать, ничего!
...Душное тепло ранней осени в 37-ом сочеталось с частыми грозами, и в воздухе почти постоянно стоял запах озона. От непривычной влажности в саду доктора Киршенбаума уродилось много цветов - и даже яблоки уже были крупными и отяжелевшими. Его сад - уменьшенная модель рая, сад-покой, сад-мироздание. Все его пациенты уходили с цветами и фруктами - а практика у него, как у опытного врача старой закалки, была обширная.
Доктор Киршенбаум никогда не интересовался политикой. «Переворот... Бандиты», - сказал он о революции в семнадцатом, и с тех пор, казалось, забыл, что прежнего мира больше нет. Когда же этим летом арестовали его близкого друга, он замолк на пару дней, а на расспросы сына о самочувствии отвечал только - «мне не больно». Он вскорости оправился и снова занялся врачебной практикой, но с тех пор пришла к нему долго медлившая моральная дряхлость - он глядел на все как бы сквозь мутное стекло и механически выписывал микстуры и пилюли. Он не трогал денег, что оставляли ему пациенты. Ему они нужны теперь не были - он не выходил за пределы сада - Лева брал их деликатно, как реликвию, и долго не решался потратить.