Этой осенью больных у доктора Киршенбаума уже почти не было, и когда под вечер в ворота постучались, сын ободряюще улыбнулся:
-Посмотри, а ведь не забыли тебя твои подопечные...
Спустя несколько минут доктор напряженно вглядывался в полумрак: Лева горячо кому-то что-то доказывал и жестикулировал. Старик закрыл глаза и все с тем же безразличием ощутил, что его ведут куда-то под руки... и только когда неосторожные люди в штатском изломали ветви абрикосовых деревьев, он встрепенулся и закричал - ему казалось, что кричит он очень громко, кричит о том, что это какая-то чудовищная ошибка и несправедливость, но у него вырывалось только еле слышное протяжное «а-а-аа», похожее на гуканье младенца. Он хотел было обернуться на свои раненые деревья, на сына, которого вели позади него, но ему не разрешили.
Обрывки слов еще были ему понятны, когда под прижатой к груди рукой затрепыхалось старое сердце. Он прошептал - «мне не больно» - и испустил дух.
Ольга исступленно вертела ручку швейной машинки Зингер, окруженная ворохом тряпья, когда вошел Ельцов.
-Что ты, Оленька, делаешь?
-Надо шить теплые вещи на случай если и нас тоже... понимаешь? Чтобы были, пусть себе лежат, а не пригодятся - и славно. Где Лиля? Надо бы ей померить - простегала ватином.
Она расправила на коленях женское пальто цвета голубиного крыла. Ельцов подошел и мягко высвободил работу из ее рук.
-Не надо пока. Даст... даст Бог образуется все. Мы же ничего против государства не делаем, ну зачем мы им? Все пройдет мимо, вот увидишь... А Лиля... она у Киршенбаумов, с Левой пошла проститься, он уезжать собирался...
Ельцов теребил в руках очки, пока не выдавил из оправы стекло.
-Ну вот, Оленька, сломалось...
-Да, Борис, сломалось. Вся наша жизнь - сломалась...
-Ольга Никола-авна! - крикнули с веранды, и Ольга привычным жестом огладила тугую прическу.
Анна Орфанова бежала к ним по коридору, волоча за руку ребенка. Крупная грудь ее тяжело колыхалась.
-Что у вас, милая? Кого-нибудь из родни? Когда? - осведомился Ельцов.
-Киршенбаумы... Отец и сын. Как и за что - подробностей не знаю. Может, кто-то донес, что Лева готовился бежать из СССР...
-Хоть бы Лиля поскорей вернулась! - вырвалось у Ольги. - Безумие какое-то...
-Я сегодня съезжаю от вас, - продолжала Анна Орфанова. - Вы извините, Ольга Николаевна: у вас теперь небезопасно после Сергея Александровича, да и я с такими неблагонадежными родственниками могу вам навредить...
Ольга кивнула и взяла Ельцова под руку.
-Нам остается только молиться за них... и за себя...
-Тетя Оля, мы сегодня будем иглать на лояле? - вставил Миша Орфанов из-за спины матери.
-Рояль? - на пороге стояла растрепанная Лиля. -Дом опечатан, семьи Киршенбаумов там больше нет. Я видела их сад - по нему будто прошел ураган.
Позднее лето 1937-го Линдберги снова проводили в Гомбори, и Ольга не могла не отметить, как подозрительно местные начали относиться к городским семьям. Они олицетворяли для них ту самую смертоносную смуту, от которой казалось возможным спрятаться здесь.
Виктор и Галина миновали заволоченную туманом деревню и вышли на огромный, черный от спаленной травы пустырь. Еще недавно они фотографировались здесь среди золотого моря колосьев. На краю поля стая птиц с разбитого когда-то молнией дерева взвилась в небо при приближении людей. Галина подняла голову и вскрикнула. Огромные черные глазницы смотрели на нее с кроны сухого дуба, дьявольские рога расходились враскоряку.
Виктор с усмешкой потрогал бычий череп, прибитый к дереву:
-Из мертвой главы гробовая змея,
Шипя, между тем выползала,
Как черная лента вкруг ног обвилась,
И вскрикнул внезапно ужаленный князь...
-Так вот где таилась погибель моя,
Мне смертию кость угрожала, - подхватила Галина пушкинскую поэму, - зачем только мы сюда пришли?
-Не знал, что эти места могут иметь такой вид.
-Уйдем скорее! Гроза надвигается...
-Погоди, успеем еще до грозы. Подумать только - у нас в Грузии теперь есть своя долина смерти.
-Мне не по себе здесь, - Галина побежала прочь от зловещего дуба. Виктор нагнал ее, развернул к себе, встряхнул за плечи: