Линдберг был немногословен и жил собственной, в некотором смысле аутичной жизнью, - редко бывал дома, по выходным ездил на охоту с собакой и писал картины маслом. Над роялем в их гостиной висела сделанная им копия «Девятого вала» Айвазовского, в размер оригинала.
Три девочки - Лиля Линдберг и две ее подруги - возвращались из школы по Квирильской улице, оживленно болтая. Как и все дети двадцатых они были одеты очень непритязательно - да и откуда было взяться деньгам? - только Лиля была в чем-то шелковом, перешитом из материнских вещей. Сбитые сандалии шлепали в желтой пыли.
-Начало сентября, Лилечка, - увещевала Аля Лебедева, маленькая, прозванная вошью за эту мелкость, девчушка - откуда взяться в нашем саду цветам, да еще и таким необыкновенным, как тебе хочется?
-А я знаю, знаю - есть, - затараторила Лиля, - не у вас, так у других. У Киршенбаумов во дворе даже лилии росли - я еще в прошлый раз видела, когда к ним ходили с мамой.
-Чего же ты тогда не попросила? - вмешалась Агамик, полная девушка с ланьими глазами, называющая себя Адой.
-Вот еще - просить... Разве мама позволит? Старик Киршенбаум, конечно, дал бы, но... Знаете, что? А пошли к ним сейчас?..
Подруги свернули в сторону Кирочной площади, в переулке близ которой стоял роскошный особняк евреев-интеллигентов Киршенбаум - на треть укрытый плющом.
Лиля смело двинулась к подъезду, чтобы позвонить, но вдруг остановилась, дергая свои локоны.
-А зачем нам к ним заходить? Держите-ка! - она сунула Але свои перетянутые ремешком книги и полезла через ограду, нимало не смущаясь, что задранный подол высоко открыл ноги в нитяных чулках.
Агамик с Алей переглянулись. «Дура!» - сказала Аля и покрутила у виска пальцем. В ответ Лиля Линдберг показала язык и спрыгнула прямо в сад. Через несколько минут она показалась с букетом желтых лилий и еще чем-то в волосах - удивительно красивым... Падая, она содрала коленку, но не обращала на это внимания, гордо идя с цветами среди прохожих, а Аля несла связку ее учебников... Вдруг Агамик одернула ее.
-Смотри, ксендз!
Навстречу им неспешно шел католический священник в сутане, видимо, из польского Петропавловского костела, который они только что миновали.
-Лилька, ты у нас самая храбрая - попроси благословения! - зашептала Аля.
-Зачем?
-А просто так, из интереса. Чтобы быть счастливой.
...И Лиля Линдберг со своим лохматым букетом без стеснения преградила путь священнику и преклонила колено.
Пожилой патер возложил руки на ее белокурую голову и пробормотал что-то по-латыни. Когда она поднялась, выражение ее лица было настолько серьезным, как будто имела она хотя бы малейшее представление о религии. Но все равно - она ощущала мир.
Это был 1928-ой год, сентябрь. До грозы оставалось еще девять лет...
В тот день Лиля возвратилась домой под вечер. Смерклось рано, и она поначалу не разглядела, с кем это мать так жалостно разговаривает во дворе.
-Ванечка, возьми, поешьте все вместе, хорошо? Я ведь знаю, что у вас сегодня ничего не варили. В маленьких дворах все всё друг про друга знают, даже если не хотят... Ну вот и славно. Беги теперь. Беги, хорошо?
-Мама, кто здесь был?
Лиля вступила в пространство тени, отбрасываемой кроной притулившегося к их дому дерева. Ольга стояла под ним и улыбалась.
-Младшенький, Пирцхалава. Они там в подвале вшестером ютятся. Мать измучена вконец. Голодные. А этот... двенадцать лет... насупленный такой ходит. И смешно сказать - все время повторяет, что мы все капиталисты. И что до нас еще доберутся. Ну какие ж мы... прости Господи...
Она рассмеялась совсем по-девичьи.
-Ты отдала ему наш обед? - спросила Лиля.
-Ну отдала... Ты что такая хмурая?
-Лучше бы ты собак подкармливала, чем этих...
-Как? Кого? Ты что это такое говоришь?
-Папа сказал, что его брат служит в каком-то расстрельном отряде. И из всех этих детей вырастут такие же шакалы...
-Да замолчишь ты или нет?! - Ольга стала трясти дочь за плечи, но волна ядовитого страха уже подкатывала к самому горлу.
В подворотне давился от смеха Линдберг.
-Молодец, Лилька! Молодец, девчонка! усвоила, ты посмотри. А вообще, Ольга, и ты, душа моя, должна знать, что если человек подберет на улице бездомную собаку и накормит ее, она его никогда не укусит. Этим собака отличается от человека. Это еще сам Марк Твен писал...
-Ребенок! Голоден! - захлебнулась криком Ольга.
-Он не ребенок, - устало отозвался Линдберг. -Он наш классовый враг. И если он вырастет и все еще будет голоден, стоит тебе повернуться к нему спиной, он размозжит камнем твое темечко и будет кричать о справедливости...