-Это какого именно? - Виктор улыбнулся углом рта.
-Германии, - истово напомнил второй. -Германии.
У него были такие искренние бессмысленные глаза, как целлулоидные пуговицы у плюшевого мишки. Виктору даже стало жаль огорчать его своим упрямством.
-Если вы отказываетесь в письменной форме признать свою вину, мы будем вынуждены пойти на крайние меры, - членораздельно произнес первый.
Виктор поднял изувеченную кисть с повисшими пальцами.
-Даже на более крайние?
-Ну так что, факсимиле на признании ставить будем?
-Не буду.
Следователь расстегнул кобуру и неспешно зарядил наган. Виктор молча следил за его методичными движениями, и только горло, на уровне адамова яблока, постепенно сжимало спазмой.
Выстрелы раздались подряд, хлопающие и деликатные. «Глушитель» - успел подумать Виктор, сползая вниз по стене, и устало закрыл глаза. Наступило сонное забытье. Сколько оно длилось, Виктор не помнил. Но... не помнил, следовательно, мыслил... Cogito, ergo sum[21], - всплыла откуда-то максима Декарта и повисла в воздухе. Виктор ощупал свое тело и неуверенно поднялся, исподлобья глядя на экзекуторов. Волосы надо лбом взмокли совершенно, а весь окружающий мир казался двоящейся маслянистой литографией.
-Сегодня, товарищ Линдберг, патроны были холостыми. Повезет ли вам в следующий раз, зависит исключительно от вас.
Его снова препроводили в прежний кабинет.
-Ну, и как вам русская рулэтка? - участливо спросил давнишний комендант. -Нэ адумалис?
-Я не буду признаваться в том, чего не совершал.
Каждый вдох давался Виктору с трудом, и он панически боялся грохнуться перед этими людьми в обморок, словно девица в корсете.
-Зриа ви так, Виктор Сэргээвич. Ваша вина даказана. Нэ атпирайтес. Ваш близки родственник паказал. Нодар, вызывай!
Виктор вскочил и отшатнулся к стене. Пара возгласов; что-то завозилось в коридоре, и в комнату втолкнули подобие человека. Один глаз его полностью заплыл, лицо вспухло от побоев, разорванный ворот грязной гимнастерки обнажал кровоподтеки различной свежести... И все же, все же это был Борис Михайлович Ельцов. Виктор рухнул на стул. Никто не виноват. То, что стояло перед ним, было уже мертво, от смерти его отделяли часы. С его-то легкими...
-Узнаете? - с улыбкой спросил конвойный.
-Да. - Виктор опустил голову, чтобы нечаянно не встретиться с отчимом глазами.
-Витя, прости меня... - отчаянно захрипело привидение. Я не помню, как сказал, не мог больше... Витенька, это не я... они еще до меня...
Его уволокли обратно. По коридору пронесся животный крик. Виктора передернуло. Несчастный... что они сотворили с ним! Они же добывают оговоры под пытками! Виктор начинал понимать, что отпираться больше нет смысла, что если он признается в несуществующей вине, то, может быть, удастся сохранить жизнь. Он медленно пододвинул к себе документ. С этого дня начался отсчет Крестного пути семьи Линдбергов.
Эта ночь навсегда запечатлеется в их памяти: кошмар, в который они никак не могли поверить и тешили себя надеждой, что помучают и выпустят, что это ошибка, - кому они нужны, Господи? - теперь стал реальностью.
Лиля лежала в углу камеры под ослепительными лампами и тщетно пыталась уснуть. В противоположном углу причитала старуха-крестьянка - ей, которая вряд ли понимала, что власть сменилась еще в 17-ом, вменили всю ту же контрреволюционную деятельность. На допросе, прижимая к животу мешок со куском сырого мяса и бутылкой молока - тем, что удалось захватить с собой из ухоженного домика в зеленой Имеретии - она силилась повторить это сложное словосочетание, но непривычный к русскому язык заплелся еще на первом слоге. «Контр... контр-р... როგორ, გენაცვალე? ძალიან რთული სიტყვაა[22]» - с непосредственным деревенским лукавством щурилась она в лицо офицеру, уверенная - отпустят. И еще не пришло в голову ей, которая лучше всех в селе умела готовить имеретинский сыр, что кому-то очень и очень приглянулся этот ее ухоженный домик на холме; домик, которого она больше никогда не увидит. Корова еще двое суток промычит в хлеву, пока сосед не польстится на четыреста кило парной говядины, через неделю чужие люди займутся переделом ее хозяйства, а сама она умрет сегодня от остановки перепуганного сердца прямо здесь, в следственном. И слава Богу, потому что у всех остальных впереди был долгий путь на каторгу.
А пока она причитала о своей незатейливой жизни - и певучие грузинские слова больно врезались в мозг Лили. Жажда, головная боль от постоянного света и прогорклой пищи, а также страх не давали задремать ни на минуту. Она привстала и осоловело огляделась вокруг. Две цыганки похрапывали под окном, одутловатая женщина сомнительного поведения пыталась соорудить самокрутку, тараканы легонько шлепали суетливыми ножками по крашеным стенам. Старуха перестала выть, с минуту молча смотрела на белую осунувшуюся Лилю, и вдруг бросилась к ней со своим мешком, выхватила молоко и с какими-то невнятными возгласами, расплескивая, сунула девушке. Лиля заплакала, как маленькая, не прикрываясь.