К шести утра она задремала. Какие-то сбивчивые образы и целый лабиринт коридоров дрожали перед внутренним взором, смешивая сон с явью, не давая отдыха воспаленному сознанию. Ее разбудил лязг дверного засова. Кто-то поднял ее за локти, неуклюжую и отяжелевшую от сна. Лиля услышала приглушенный смешок, непонимающе оглядела себя: батистовая сорочка с вышивкой расползлась на груди, являя соблазнительное зрелище зефирно-белой плоти. В углу заворошилась женщина - привстав, с минуту непонимающе моргала, затем швырнула Лиле какие-то лохмотья.
-Надень! А то станешь, как я, раньше времени! Ха-ха, чего вылупилась? Думаешь, вальсы танцевать приглашают?
Лиля молча натянула вонючее подобие бушлата. Первой мыслью было - вши! Второй, уже перед самым кабинетом, - все равно.
Сцепив руки от утреннего озноба, она стояла перед комендантом, опустив глаза. Ей никто не поверит. По дороге в Ортачальскую тюрьму они и умоляли, и доказывали. Первой замолчала Ольга, когда один из тех, в буденовках, ткнул ее в подбородок прикладом.
-Линдберг Елена Сергеевна, - пожилой дознаватель славянской наружности листал ее личное дело, иногда вскидывая на нее голубые водянистые глаза, в которых, казалось, была заключена вся накопившаяся усталость человечества. - 58-я... А вы идите, - он кивнул конвоирам. - Разговор нам с... как?.. Еленой Сергеевной предстоит до-олгий, обсто-я-тель-ный. Итак, вы намерены отпираться?
Говорил он громко, зычно, то и дело подходя к железной, дурно покрашенной двери, и украдкой оглядывая всю съежившуюся Лилину фигуру.
-Отпираться - от чего? - слова он угадал по артикуляции.
-Вы, должно быть, в игры со мной вздумали... Линдберг. Шпионаж у вас, причем с отягчающими - на службе. Брошюру по технике безопасности на железной дороге домой забирали?
-Б-безопасности? Да, случайно, но она же в каждом киоске лежит, п-по десять копеек... штука. Все брали... я не понимаю...
-Все?! - он закричал так, что на шее вздулись плотные, как канаты, вены, и у Лиля подумала, что его может хватить удар. - Кто все? Может вы назовете? Я записываю! - он ринулся к письменному столу, дрожащим пером посадил кляксу на промокашку. - Говорите.
-Я... я не знаю... ничего я не знаю, - в горле заклокотало, она вонзила ногти в ладони, чтоб сдержать слезы.
-Мы будем вынуждены применить ужесточенные меры, - обратился он к дверному глазку. -Ты будешь давать показания, перемать, или...
Он притянул ее к себе, тяжело замахнулся, но глаза были прежние - утомленные и безразличные. Он произнес ей в лицо одними губами:
-Кричи же! Не подводи себя и меня! Ну!
Лиля пискнула. Из коридора донесся звук удаляющихся шагов. Дознаватель выпустил девушку и опустился на стул, прикрыв глаза рукой.
Лиля безумно смотрела на него, не понимая.
-Доченька, - сказал он обмякшим голосом. Ты уж прости меня, старика. На вот, тебе пригодятся витамины, - он зашуршал чем-то в ящике бюро и извлек три крупных апельсина в оберточной бумаге. - Бери. На дорожку.
Он еще раз посмотрел на нее тем же неизменным взглядом, погладил по голове и вышел. Все последовавшие за этим днем годы каторги Лилю будут преследовать эти глаза уставшего от времени человека, который будет олицетворять для нее то редкое и штучное добро, которого ей так мало доведется встретить в дальнейшей жизни.
...Три недели спустя семье Линдберг будет вынесен приговор - десять лет лагерей; Виктору Линдбергу - без права переписки.
Дорога... Последней ночью она не сомкнула глаз, забившись в угол. В неосвещенной камере, куда ее привели в ту последнюю ночь, больше никого не было, лишь под утро засовы лязгнули, на пороге что-то завозилось, и темная фигура, осторожно ступая, скользнула внутрь.
-Кто здесь? - разводя руками мрак, Лиля стала пробираться навстречу, как вдруг кто-то зажал ей рот ладонью. Вырываясь, она задела незнакомку локтем в грудь, и внезапно, в ответ на сдавленное аханье, в Лилино сознание ударила бредовая догадка.
-Ма...
-Молчи... Ольга горячо зашептала ей прямо в лицо. Здесь ведь никто не знает... у нас фамилии разные... я ведь Ельцова. Может посчастливиться ехать вместе.
-Ехать? Боже мой, ехать, но как же...
-Тише, Лилечка. Ни слова больше... По имени-отчеству, на худой конец, можешь. Здесь стены живые, понимаешь?