Она вошла с веранды, на ходу распахивая пальто, - пахло душным печным дымом, и на запотевших стеклах балконной двери танцевали отблески огня. В кресле, спиной к ней, сидел Вальдемар - о, этот знакомый силуэт, который ей всегда хотелось вырезать из черной копировальной бумаги, настолько он был правилен. Тихонько заглянув ему через плечо, она увидела на его коленях кипу аккуратных лиловых тетрадок. Методичными движениями, не просматривая, он бросал их в пламя.
-Папа! - слабым голосом позвала Галина - Что ты это делаешь?
Как же хорошо знала она эти тетради!
Вальдемар поднял на нее свои очень светлые глаза - вокруг радужки пестрели капилляры. «От жара», - подумала Галина, боясь допустить, что...
-Вот, топлю, - он обезоруживающе развел руками.
-Но как же... это же стихи твои... Советский союз... я помню, там про льдину в Ледовитом океане... про флаг.
Он швырнул в жерло печи свою последнюю жертву и, помолчав, стряхнул с брюк бумажную труху.
-Нет ничего, Галинка. Ни Союза, ни льдины. Никогда не было. Пусть горят. А щеглов своих всех я сегодня повыпускал. - Он указал вялой рукой на клетки. Пусть лучше замерзнут, а не дохнут тут у меня. В неволе.
-Ты же... ты же мундир белогвардейский когда-то вот так... жег... Когда коммунистом себя назвал. Беспартийным. - нерешительно напомнила Галя. - Ошибался тогда, так ведь?
-И сейчас, может быть ошибаюсь. Но не надо мне - ни Союза, ни Империи. Все ложь. Все лгали.
-Что произошло? Почему ты так... вдруг отрекся от своих взглядов?
Он помедлил и отвернулся.
-Днем здесь были они. Спрашивали тебя, интересовались, когда ты бываешь в мужниной квартире ... Я ничего им не ответил.
Галина кивнула и зажмурилась. Здесь, на веранде родительского дома, стоял давно собранный ею на случай ареста чемодан. Наивно было бы питать иллюзии, что ее минует участь Линдбергов. Прятаться бессмысленно, они достанут из-под земли в любом месте.
Она выволокла чемодан, по старой польской традиции поцеловала руку отца, безжизненно свесившуюся с подлокотника кресла, и шагнула в ночь.
Город был погружен в столь характерное для зимы странное оцепенение - летом и весной тифлисские ночи бывали полны влажной свежести, запахами распускающейся зелени, песнями невидимых насекомых и ласковым, волнующим ощущением надвигающейся любви, которой, казалось, было разлито вокруг так много... Январь отнимал у здешней природы лицо, но Гале казалось, что в марте, когда все начнет оттаивать, на лотках торговцев появятся подснежники, а небо перестанет быть свинцовым, мысли о Викторе станут еще нестерпимей.
Почти всю ночь она простояла на Линдберговском балконе, глядя вниз и жалея, что этаж всего только второй. На этом балконе в стиле модерн (Галина недавно усвоила эту архитектурную аксиому: модерн - сочетание геометрического орнамента с растительным), который всегда был залит солнцем, все хотели сфотографироваться - после широкой крыши дома Линбергов, с превосходным панорамным видом, у гостей это было самое любимое место... Кто сказал, что физическая боль сильнее душевной?
...Откуда-то раздавался мерный стук, словно метроном на рояле Ольги Николаевны пришел в движение. Да, но каким образом? Ведь зала опечатана.
Стук... До чего же тяжело встать с кровати! Она вскочила, с трудом стряхивая с себя дремоту. Уже давно стемнело, и только сизые сумрачные тени предметов населяли комнату. Стук в дверь повторился.
Галина безучастно обернулась. Не все ли равно теперь? Медленным механическим движением она повернула ключ в замке. В квартиру деловито прошагали трое в штатском, один из них отдал честь Галине, поднеся два пальца к воображаемой фуражке.
Она изумленно смотрела, как они методично снимали пломбу с опечатанных дверей гостиной. Оттуда резко пахнуло сыростью и плесенью. Галина опустила глаза, не в силах смотреть на сгнившие остатки ужина на столе, оставшиеся от восьмого декабря прошлого года.
-Товарищ Линдберг, живите, располагайтесь, никто вас здесь не тронет...
Едва ошеломленная Галина успела проводить незваных гостей, как навязчивый стук в двери повторился.
На пороге, с благоухающим букетом цветов, стоял сияющий Вано Пирцхалава.
На сборы им дали пятнадцать минут - хотя другого скарба, кроме узлов с теплыми вещами почти ни у кого не было. Кого-то и вовсе вывели полураздетым, кто-то был в шубе, наброшенной прямо поверх ночной сорочки. В Лилину наволочку было зашито крепкое пальто цвета голубиного крыла, пара головных платков, брусок мыла, исподнее и том Мопассана - «Милый Друг». Последнее вызвало у всех женщин дружный хохот.