Ноги были обуты в легкие ботинки на шнуровке - она вздохнула, припоминая диалог Ольги Николаевны с соседкой:
-Оленька, говорят, валенки надо укладывать, только где же их взять в нашем климате-то, мать честная?
-А сшить нельзя?
-Господь с вами, Оленька! Их ва-ля-ют!
-А-а, с этим сложнее...
-А вы что положили?
-Батистовые сорочки, юбки, вот еще платье - правда, оно открытое немного, я что-то сомневаюсь... Гребни вот роговые...Сергей мне из-за границы в свое время...
Соседка охала, перебирая кокетливое добро, больше походившее на приданое дворянки XIX века, нежели на вещмешок потенциального заключенного.
-Ольга Николаевна, - она зажмурила глаза и провела по ним рукой, словно отгоняя навязчивое видение. - У вас есть стеганое одеяло?
-А... зачем?
-Я сошью вам ватник.
Лиля горько улыбнулась, застегивая крупные пуговицы на приталенном пальто, с трудом распутала пальцами длинные белокурые локоны, сколола их в практичный узел и покрыла платком, отчего лицо у нее стало совсем русское.
Где же мать? Только бы случай опять свел их вместе, только бы ехать поближе друг к другу - если посчастливится - и в одном купе.
-Я ничего не боюсь, - сказала она вслух, прижимая наволочку к животу.
...Скудное снежное солнце осияло город. Толпа узниц была на удивление тиха: словно под гипнозом эта пестрая масса женщин всех возрастов шагала по спецплатформе, откуда должен был отправиться эшелон, место назначения которого было обозначено кодовым шифром. Конвоиры еле удерживали ощетинившихся собак, рвущихся с поводков к беззащитной, чулочно-женской плоти. Лиля шла навстречу немилосердно бьющему ветру, сосредоточенно разглядывая свои синюшные замерзшие руки, пока перрон не оборвался. Она подняла припухшие глаза. На железнодорожных путях стояли вагоны для скота.
Телячью теплушку трясло, и на поворотах их швыряло во все стороны. Около сотни женщин лежало вповалку на дощатом полу. Лиля уже не помнила, какой сегодня день... казалось, они ехали уже целую вечность. Все мысли притупились, и остались только два животных желания - поесть и согреться. Холод словно соединился с их существом, и одна из женщин, растирая поутру онемевшие конечности, сказала:
-Похоже, я уже труп. Мне больше не хочется ни еды, ни тепла.
Кое-кому из заключенных повезло - до них еще в Ортачальской тюрьме дошли передачи. Делиться снедью никто не спешил - озираясь, рассовывали по карманам, хлебные корки, прятали за щеку и перед сном посасывали, как леденец.
В сутки им обещан был паек из расчета шесть рублей на человека - пятьсот граммов хлеба, суп и кипяток. На третий день о супе было благополучно забыто, а норма хлеба урезана на треть. На закате они лежали молча, сосредоточенные на тоскливых спазмах в желудке. Но мучительнее всего было оправляться на глазах у всех. Нужником служила дыра в полу со вставленной в нее трубой, и пользоваться им разрешалось только когда состав был вдали от населенных пунктов и шел полным ходом. На исходе первых суток Лиле стало казаться, что ее мочевой пузырь вот-вот разорвется, и она подкралась к отхожему месту только когда все уснули и вагон наполнился ночными стонами беспокойно ворочающихся людей.
В одно утро она обнаружила возле своего узла обложку единственной взятой ею с собой книги - «Милый Друг» Ги де Мопассана - страницы были оборваны до корешка... «А я-то решила, что Мопассан здесь - бесполезная вещь, - с горечью подумала она. - Оказалось - нет: и для нужника сгодится, и для самокруток...»
Она расправила скудный обрывок титульного листа: в глаза бросилась надпись в углу: «Дорогой дочери в день шестнадцатилетия». И инициалы - С.Л. - Сергей Линдберг. Этот подарок она получила перед самой грозой. Их жизни были разорены, как эта книга - для насущных потребностей Страны, а их кости должны были лечь в ее монолитный фундамент.
Спустя двое суток им принесли дымящиеся миски с селедочной баландой - она отдавала тухлятиной, но зато была жирной и горячей.
-Сплошная соль! - отплевываясь, она вытерла губы.
-Жри! - отозвалась Надя Горецкая, беременная женщина за тридцать, с предродовыми пятнами на лице. - Неизвестно, когда еще дадут. А если не лезет, мне оставь.
Лиля с готовностью протянула ей миску. Надя залпом допила жижу.
-Воды бы... - нерешительно сказала Лиля. - С вечера не пили.
Надя пожала плечами и, кряхтя, улеглась на полушубок, с трудом устраивая на нем несгибаемое отекшее тело.
-Некоторые вон зря воду извели, - она кивнула на старуху в углу вагона, стушевавшуюся и молчаливую, которая сидела в обнимку с фикусом в цветочном горшке. -Поливает.