Он осекся. Лиля плакала.
-Лилечка, ты только посмотри, какие облака! - Женя вьюном закружилась вокруг кузины. Вся в вечернем свету, та приблизилась к краю крыши, глянула - над городом, обгоняя друг друга, бежали облака - одни похожие на обрывки черного дыма, другие - на перья; зрелище менялось, деформировалось - дикое и прекрасное. К одной точке неба, сразу с трех сторон, клином сходились грозовые тучи.
...На крыше красного дома на Виноградной улице стояли две совсем еще юные девушки - лет шестнадцати - изможденная хрупкость одной выдавала балетные тренировки, вторая была крепкой и статной, как кипарис. Обе они были в одинаковых платьях, сшитых по дачной моде тридцатых, и во фланелевых носочках.
-Лиля, Женя, улыбайтесь, я фотографирую! - на крышу по скрипучей лестнице взбежал Виктор Линдберг. От прежнего мальчика в нем остался только ранимый рот. Высокий, сложенный, как античный бог, молодой человек унаследовал замечательные черты матери. С годами даже Женечка начинала слегка робеть перед ним.
...Это случилось в июне 1931-го года, в день рождения Виктора, который к тому времени уже стал студентом инженерно-строительного факультета Грузинского политехнического института[4]. Дом Линдбергов был полон гостей, несмотря на тяжелые времена. Разумеется, теперь не могло быть и речи о чем-то в духе дореволюционных приемов, но молодежь весело отплясывала под мелодии коричневого патефона с клеймом Ногинского завода. Большинство модных композиций того времени было стилизовано под фокстрот. В середине вечера вошла Ольга Николаевна, взмахнула крылатыми рукавами и уселась за рояль. Этот романс был ее коронным... эфемерное напоминание о прошлой жизни, смешок в лицо новой - упрямый старинный романс.
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда!
Звезда любви, звезда волшебная,
Звезда прошедших лучших дней!
Ты будешь вечно незабвенная
В душе измученной моей![5]
-Ты говорил, что Колчак любил это петь? - шепнула Лиля отцу на ухо.
-Вздор.
Он остановил Ольгу и картинно поцеловал обе ее руки.
матушка. Здесь молодежь, она веселиться желает. Им надо этих... падекатров современных, чтобы в пляс, в пляс... А ты тут соловьем заливаешься. Того гляди, засмеют.И как раз в тот момент, когда обиженная, непонимающая Ольга собирала в стопку ноты, когда ставили пластинку с танго «Зачем?» Георгия Виноградова, на входную дверь обрушились удары. Лиля выронила бутылку из-под лимонада. Никто не пошел отпирать, но щеколда не выдержала сама. Время как будто сгустилось и замедлило ход. По их веранде шагали двое в колоритных буденовках, похожие на ряженых киногероев.
-Отставной генерал Белой Гвардии Закавказского...- начал один, но Сергей Александрович Линдберг в летней гимнастерке без погон выступил вперед и отобрал у него бумагу.
-Шшш... Мне и так понятно. Вы мне здесь всех гостей распугаете. Если у нас с вами есть свои счеты, поквитаемся потом, ребята.
-Это возмутительное поведение, - захлебнулся человек в буденовке и затряс брылями. - Прекратить клоунаду. У нас ордер на ваш арест.
-Ну и славно, что ордер. Зачем орать? Поплясали бы с нами лучше, а? А что ж так тихо? - он обвел глазами юные, осунувшиеся сразу лица сыновних друзей. - Ставьте!
Кто-то машинально набросил на вращающуюся пластинку иглу патефона, и старательный голос заверещал:
зачем смеяться
если сердцу больно
зачем встречаться
если ты грустишь со мной
зачем играть в любовь
и увлекаться...
Патефон спихнули на пол.
Он ахнул и выплюнул пару пружин.
-Пьяные кривлянья не сойдут вам с рук, товарищ Линдберг, - предостерег человек с ордером.
-Ты же не пьян, Сережа, - простонала Ольга, кусая свой рукав.
-Довольно вы над нами потешились. Времечко ваше теперь вышло. Нет его. Тьфу - и нет. Теперь все новое.
Линдберг смеялся.
Виктор подошел и встал рядом с ним, но отец отбросил его назад, как щенка, и подмигнул военным.
-Наручники - будете? Вы уж лучше вяжите, а то по дороге... Как-никак генерал... хоть и бывший. А вдруг у меня пехотный полк в подворотне стоит, а?
Семья подошла прощаться. Лиля рыдала. Гости стали потихоньку растекаться. Сергей Александрович потрепал дочь по волосам, и его увели.
Ольга осмотрелась. Теперь в гостиной, кроме нее и детей, не оставалось никого. Она вышла на балкон. От их подъезда отчаливал черный «воронок»[6], который приобрел в последнее время славу дурнее катафалка.