Наутро они нашли пустыми места женщин-почечниц и беременной Нади. Лужи на полу еще не совсем просохли. Никто не проснулся, когда женщин насильно уводили в вагон-лазарет.
Завтра до спецпереселенцев дойдут слухи о том, что его отцепили и оставили на карантине под наблюдением НКВД. А жители поселка недалеко от Добрянки[24] еще долго будут креститься, слушая стоны, доносящиеся из телячьего вагона, брошенного на запасных путях на произвол судьбы и медленно обраставшего снежной шапкой.
В один из дней, на рассвете, эшелон с лязгом остановился, но дверей почему-то долго не открывали. Превозмогая утренний озноб, Лиля встала, кутаясь в свое сизое пальто, и припала к щели в стенке теплушки. Почти ничего не было видно, кроме голубой снежной мути без конца и края. Собак уже спустили, они лаяли и мелькали перед поездом; слившиеся с фигурами людей, они были похожи на кентавров.
Лиля подышала себе на пальцы. Нет, все равно она их не чувствует. Ночи в вагоне напоминали ристалище - первые несколько часов борешься с ветром, невесть откуда рвущимся вовнутрь, пытаешься повернуться то так, то эдак, обкладываешься всем изрядно обтрепавшимся гардеробом сразу, а потом до зари замираешь, обессилев в этой неравной схватке, и только периодически дергаешь то рукой, то ногой - не отмерзли ли?
Путь позади. Первым желанием Лили было умыться - она готова была даже растереть щеки снегом - до того не хватало привычной свежести. Хоть бы угол свой, пусть даже в бараке - но свой! Здесь каждый вечер воевали за лучшее пространство на полу - где можно было вытянуть ноги и где было бы теплее. Казалось, все меркло перед жаждой обыденных телесных потребностей - набить желудок, чтобы в нем стало горячо и покойно, смыть с тела месячную грязь и, натянув на голову одеяло, провалиться в сон.
Однажды ночью, когда состав стоял на станции недалеко от Кунгура, а Лиля задремала, уронив голову на руки, ее растолкала пожилая грузинка.
-Ты звала...
-А? Что? Кого?
-Подушку.
Лиля недобро расхохоталась. Да, раньше подушка у нее была знатная - пышная и вся в ришелье...
-Выхо-ди! - оборвал воспоминания окрик конвойного.
Всё в вагоне пришло в движение, женщины загомонили, завозились в нехитром скарбе, младенцы заголосили.
-Где мы? - сонным голосом спросил кто-то.
-Кажется, под Пермью. Я слыхала вчера, как они между собой переговаривались - Пермь, Пермь...
Одной из первых Лиля спрыгнула в снег с метровой высоты. Подставляя локти остальным, тяжело цеплявшимся за нее, неловко выбиравшимся из затхлого, задышанного клоповника, она щурилась в полумрак, стараясь отыскать Ольгу среди смятой толпы, пока еще ее не построили в длинный пеший хвост. Кажется, она - мать: кто-то истерически махал руками - они беззвучно взлетали в воздухе, как длинные костлявые крылья. Лиля изловчилась протиснуться, они дотянулись друг до друга, Ольга судорожно ощупала ее.
-Жива?
-Жива...
Постепенно конвойным удалось организовать нестройную разноростную колонну, и они повели ее по девственно-плотному снежному насту, в котором предстояло протаптывать путь к острым очертаниям далекой тайги. В степи уже совсем рассвело, хоть мутно и бессолнечно, но люди стали казаться несуразно маленькими на голубом северном просторе.
Мать и дочь шагали в паре - Лилино нутро словно наполнилось умиротворенным теплом, как в детские годы.
-Долго добираться? - спросила Ольга, когда с ними поравнялся совсем еще юный солдатик.
-Долго-а? - подхватила Лиля, стараясь заглянуть ему в глаза.
Он не отвечал, отворачивался, и тогда она двумя пальцами ухватила его за рукав.
-Ш-шш! Не положено нам тут с вами. Поймите. - Он шептал мягко, почти виновато, пока его не окликнули. «Видимо, старший по званию», - подумала Ольга, видя, как подобрался мальчик и как подвинулось, поменялось казавшееся незаконченным его лицо.
И вдруг он начал орать на них - до багровых пятен на шее - слов было почти не разобрать... но он так старался... даже вяло замахнулся на Лилю винтовкой. Она ловко увернулась, но промолчала - случай с усталым человеком и апельсинами стал для нее первым уроком.
Влажный холод пробирал до костей, хотя они надели на себя все, что было зашито в их наволочки, - Лилино гибкое тело даже казалось пухлым от одежды, а пальто едва сходилось в талии.
-Покормят, мама? Уже часа четыре, как идем.
-Не знаю. Втяни живот, тогда не станет дурно.
-Не могу!.. - она захныкала - Я сейчас лягу здесь и усну...
-Шаг вправо и влево квалифицируется, как побег. Расстрел на месте, - услужливо подсказали сзади.
-А ну-ка хватит! - у Ольги захватило дух - то ли от гнева, то ли о мороза, но Лиля обмякла - таким страшным лицо матери не было никогда - разве что, когда уводили Виктора. От бессонницы и голода глаза казались огромными; в голубом нереальном свете, с валящим изо рта паром, она напоминала феникса Сирин с васнецовского полотна[25].