Спальных мешков хватило не всем - за них приключилась почти драка, а Лиля, по неуместной теперь интеллигентности, решила ждать своей очереди. Что ж, не привыкать, она что-нибудь придумает... если до сих пор с ней ничего не случилось, то, может, как-нибудь...
Их с Ольгой разделили, и теперь Лиля осталась одна: среди молчаливых и враждебных друг к другу людей она стояла посреди палатки, беспомощно переминаясь с одной мокрой ноги на другую.
-Возьми! - она обернулась и увидела клетчатое одеяло, которое протягивала ей та самая семнадцатилетняя мать, ребенка которой... нет, об этом нельзя думать, а то можно сойти с ума. Лиля захотела что-то сказать ей, утешить, но подходящих слов не было, а смотреть в эти лихорадочные глаза было невмоготу.
-А тебе? - Лиля протянула руку, коснулась одеяла, мягко его отстранила.
-Не надо. Не надо его мне.
Лиля кивнула. Что-то нездорово настойчивое было в голосе и жестах этой девочки, и Лиля сдалась, отлепила от себя грязное отсыревшее пальто, завернулась в бесценный дар, легла, пытаясь унять озноб, резкими волнами взбиравшийся вверх по позвоночнику. Почему не получается заснуть, если нет сил даже пошевелиться? Она попыталась вспомнить что-нибудь, что когда-то давало ей успокоение - вереницей перед внутренним взором проплывали образы - Георгий (нет, слишком больно), подружки, техникум, Галина, Виктор, Сергей Александрович, Гомбори... Лиля зажала себе рот, чтобы не закричать. Молиться она не умела - надо было раньше спросить у Ольги - как, ее-то это утешало. Последняя вспышка - Тифлис... да, Тифлис - он не предавал, его не арестовывали, он существует, и она будет верить, что вернется туда. Обязательно. Когда-нибудь.
Лиля открыла глаза и долго не могла понять, где находится - защитного цвета потолок колыхался, вокруг нее лежали скрюченные тела. Мертвые? Она в полусонном ужасе рванулась вперед, но словно приросла к дощатому настилу. Нет, Боже мой, спящие, конечно спящие. И она больше никуда не едет, нет перекатного шума колес и тряски, от которой весь месяц ломило затылок. А вверху... это ветер колышет палатку, бьет натянутый брезент. А ноги согрелись. Но почему она не может поднять голову?
Она дернулась еще пару раз - тщетно - и вцепилась себе в волосы. Распущенные и влажные, они завились еще сильнее и намертво примерзли к доскам настила. Лиля застонала. Женщина рядом привстала и хмуро уставилась на нее.
-Ох, батюшки-светы! С такой-то гривой в этом сортире, подумать только... Ты... это, ничего... сейчас я.
Она легла рядом с Лилей на пол и попробовала отодрать смерзшиеся пряди.
-Больно, что ли? А если так?
Как на заиндевевшее стекло, она стала дышать на Лилины волосы. Они размякали, и женщина осторожно, стараясь не порвать, вместе со щепами отделяла их от пола.
Раздался резкий свист.
-Побудка! Поздновато... - женщина посмотрела наверх. Сквозь швы в куполе палатки рвалось оранжевое северное солнце. Лиля села, обхватила руками колени. Было такое ощущение, что тело надо собирать по частям. Все вокруг зашевелились, застонали, расправляя затекшие конечности, только угол рядом оставался неподвижен. Там валялся пустой спальный мешок маленькой матери, отдавшей Лиле клетчатый плед.
-А где... - Лиля указала на спальник.
-А я почем знаю?
-Вышла она под утро, - объяснила старуха слева, сворачивая в рулон подобие постели. - Всю ночь ворочалась и вышла. Я ей - ты куда? А она даже не посмотрела. Собаки лаяли, лаяли, возня была - спущенные ведь. Задрали, должно быть. А криков не было, нет. Да что ты белая такая, а? - Она тряхнула за плечо обомлевшую Лилю. - Если и задрали, то и к лучшему. Куда ей теперь такой? Все одно - пока он там надрывался, она, наверно, умом тронулась. К лучшему. Забудь.
Лиля подняла клетчатое одеяло и зарылась в него лицом.
-Я тогда хотела, чтобы ребенок поскорей умер в снегу, - сказала она.
Приближалась к концу их первая неделя в заключении. Их эшелон оказался одним из первых; в последующие дни прибыло еще несколько - из разных концов необъятной Родины. Их лесное лагерное поселение под Пермью относилось к УВИТЛу[26]; часть отбывающих срок должна была быть брошена на Березниковский химкомбинат[27] - так называемое «вредное производство», где трудились также и вольнонаемные, часть - на лесозаготовки в тайгу. Урал был главной кузницей ГУЛАГа: в 30-е годы его узники работали на пермском заводе «Красный строитель», на строительстве авиамоторного завода и печально знаменитой Мотовилихе.[28]