-А лекарства?
-Нет у нас... Кору надо начинать варить, сосновую. Горько, зато спасешься. Ковалеву вон своему скажи, пусть несет из тайги, да побольше. Скоро таких, как эта старуха, у нас прибавится, помяни мое слово.
Впервые отведав коричневый отвар, Лиля тут же его вырвала.
-Неправильно пьешь, - покачала головой Марьдреевна. - Ты глоток сделай, подожди пока осядет, потом второй. И так - до дна.
Лиля свыклась и с этим. Жить мешала дурная привычка сравнивать тот и этот миры. «Вот Паше легко, она никогда не вспоминает о прошлом, - думала Лиля, вертя в руках разоренную еще в эшелоне обложку Мопассановского «Милого друга». - А я не могу. Я помню, потому что мечтаю вернуться. А если я не буду мечтать, то зачем мне тогда это существование? Жить тогда станет вроде и незачем. А мама держится. Просто удивительно, как изменил ее лагерь. И она мечтает о встрече с Виктором. У меня есть Тифлис. У нас обеих - Виктор. Значит, все не зря».
Ольга почти не говорила о своей призрачной надежде на свидание с сыном, но Лиля знала - если эта эфемерная иллюзия каким-то образом будет у нее отнята, она упадет, сломается, как старый, едва несущий себя стебель, и ничто не удержит ее на этом свете.
И обе они, цепляясь друг за друга, продирались сквозь кажущуюся потусторонней Вишерскую реальность - ведь у каждой было, о чем мечтать перед сном, прижав к подбородку заострившиеся колени и согреваясь собственным дыханием.
В то утро Степан Ковалев нерешительно переминался с ноги на ногу перед медпунктом, не решаясь войти. Марьдреевна вышла на снег, с полупрезрением оглядела бригадира и скрестила руки на груди:
-Чего тебе, товарищ Ковалев? Шведочку? Так это мы сейчас... Ли...
-Нет, Марья Андреевна, нет. Не надо ее. Не зовите... Мне бы с вами потолковать, да так, чтобы с одной...
-Свататься, что ли, станешь, - криво улыбнулась она. -Ну входи, чай не на морозе... Лиля, ты это... дров натаскай с поленницы. На исходе уже.
Лиля легко мелькнула мимо них, обдав Ковалева теплым дыханием.
-Поговорить с ней, так ведь? - Марьдреевна проследила ее взглядом. - Девка крепкая, здоровая, хотя из породистых. Запал, видать, бригадир?
Ковалев отер лицо ушанкой, и взгляд Марьдреевны остановился на его запавших глазах.
-Если бы... - отозвался он, не будучи в силах отдышаться. -Нутро у меня все выворачивает, несколько дней уже... Лихорадит. Поначалу думал - пройдет, может, от пищи нашей, а оно все тяжелее, немочней... Топора вчера не удержал. Скажи, Марьдреевна, помирать собираться, или как?
-Да ты ляж, ляж вон на койку, - засуетилась та, постилая стираную тряпицу. - Я ж не Господь Бог, насквозь не увижу, осмотреть надо.
Ковалев навзничь повалился на топчан, треухой отирая со лба испарину. Марьдреевна задрала его пропотевшую рубаху, положила ладонь на землистый живот и замерла - на одряблевшей коже проступала россыпь плоских розовых пятен.
-Тиф... Брюшной, - прошептала она еле различимо и поджала губы.
-Чего там?
-Ничего пока не знаю. Так что чувствуешь? - Она вдавила пальцы в тело.
Ковалев глухо застонал. Марьдреевна отошла и долго терла руки обмылком над раскисшим бочонком. Вбежала Лиля, свежая с мороза, в обнимку с корявыми поленьями. Ковалев стыдливо прикрылся, резко сел, запахнул ватник.
-Кружится все, - пожаловался он Марьдреевне.
Та подошла к Лиле с непроницаемым лицом.
-Шведочка, - начала она неспешно, - разговор есть. Пусть он тут пока посидит, а мы на дворе потолкуем. Дрова вон в угол сбрось. Пойдем-ка.
Она взяла Лилю под руку.
-Слушай теперь, - выдохнула она уже перед медпунктом. -Не паникуй только. Брюшной тиф у него. Уже розеолы[34] пошли на брюхе. Долго не протянет. Как бы эпидемии не случилось.
Лиля прикрыла рот рукой. Марьдреевна наотмашь ударила по ней.
-В морду себе не лезь. Вода в бочке, помоешься. А с Ковалевым - что ж, придется доложить коменданту. Изолятора у нас нет, может, отведет закут какой-нибудь, что ли...
-Человека - в закут?
-Дура! А как все перемрем, что тогда?
-А за бригадиром... за Степаном ухаживать... кто будет?
-Тут бы за собой усмотреть. Не понимаешь ничего, что ли? Не вытянем!
-Но должны же быть какие-то лекарства?
-Нет лекарств! Ничего нет! Как крысы мы, понимаешь? Крысы в грязном виварии, и сколько нас подохнет никого не заботит! Ни-ко-го!
-Я его так не оставлю, - сказала Лиля.
На мужской половине лагеря разбили палатку - соорудить барак в такие краткие сроки не представлялось возможным. Случай Ковалева - увы - оказался не единственным в лагере, и в последующие дни уже двенадцать человек корчилось в вони на мокрых от мочи и пота тюфяках, нары были четырехъярусными, и на самом верху стояла густая духота, как в парилке.