Из соседнего Кунгурского лагеря прибыл врач с тремя помощниками - они не уставали поражаться первобытности жизненных условий на лесном Вишерском поселении.
-Даже для последних убийц - это слишком, - заметил он коменданту после обхода. -Вызвали бригаду, а у вас здесь даже воды чистой нет, посуда - берестяные плошки, антисанитария всюду, клещи, вши. Хорошо еще, что тиф, а не бубонная чума. Лечить, говорите? Да половину ваших больных уже хоронить пора, слыханное ли это дело, чтобы полоумная старуха с девчонкой одни в медпункте управлялись? Лазарета опять же нет.
-Рабочий план до весны выполнить не успеваем, а вы говорите - лазарет. На голом месте лагерь строили, скольких уже в ямы свалили, не перечесть. Я здесь надрываюсь, а начальство недовольно...
-Начальство? Я думаю, следует доложить куда следует о вашем бесчеловечном обращении с заключенными. В моральный кодекс советского государства это никак не вписывается... Вы должны быть совестью его, его лицом. Вам доверено исправление человеческих наклонностей. А вы получаетесь не лицо вовсе, а другая ча...
-Послушайте, вы! - комендант перешел на крик. - Вы медик, вот с этим и разбирайтесь. А вопросы морали оставьте нам. Не затем вы здесь, товарищ.
-Но как так, я же, - он развел руками, - я в ответе за жизни этих людей - как вы не понимаете? Они вверены и мне.
-Ах, да, я и забыл - клятва Гиппократа, и все такое прочее... Только я вам сразу скажу: об ответственности не беспокойтесь. Ваша забота, чтобы не случилось крупной эпидемии, и она не вышла бы за периметр. А насчет доложить... - он улыбнулся и пригладил волосы. - Мне тоже в таком случае найдется, чем отплатить вам. И если вы намекаете, что по моей вине здесь царит разруха...
-Я только пытался исполнить свой долг, - осекся врач. - Полно, забудем оба этот разговор.
Лиля сдержала слово, хотя за эту вольность ее вновь отправили на лесоповал: каждую ночь, преодолевая разбитость во всем теле и жгучее желание заснуть, она правдами и неправдами пробиралась в изолятор, выдумывала байки для охраны, будто у нее поручение к Марьдреевне, которую оставили при лазарете, или разрешала конвойным ущипнуть себя за филейную часть, лишь бы пустили.
-Опять, опять руку порезала, - бредил Степан с закрытыми глазами. -А деревьев-то как много, и все падают... на нас падают, братцы. Не убежать уже. Ты где, шведочка? Ты потерпи, сейчас добежим... А Марья все не хочет нас вдвоем оставить, боится, должно... Зря боится - я ведь ничего тебе не сделаю, я на тебя, как на икону, молиться буду... Какая в реке вода холодная, и мне холодно в ней... Холодно здесь, братцы...
Лиля терпеливо накрывала разметавшееся тело, держала огромную, теперь бессмысленно-сильную руку с переплетенными крестообразно венами. «Как она исхудала!» - думала Лиля.
Тяжелые кости деревенского мужика, казалось, теперь были обтянуты только пергаментной кожей.
Однажды он пришел в себя и не поверил - Лиля сидела подле него, молчала и смотрела.
-Ты что?.. - прохрипел он. - Уходи скорее, ведь заразишься, глупая.
Она помотала толовой.
-Я никуда не уйду. У тебя ведь больше никого нет.
Он успокоился и долго, бесконечно долго глядел на нее воспаленными, пронзительно-светлыми глазами.
-Скажи, милая, а если бы я... остался жить... ты бы... женой мне стать согласилась?
Лиля помедлила и закивала. Степан удовлетворенно кивнул в ответ и закрыл глаза.
«Я же солгала... но какое это теперь имеет значение? Перед смертью ничего не имеет значения. Лишь бы он ушел спокойно».
Она не заметила, как уснула на стуле, и сбивчивые, шумные образы заполнили сознание. Ей снился бред Степана. Она пробудилась внезапно, как от толчка или удара, поднялась на ноги, скрутила в узел разметавшиеся локоны... Ей вдруг вспомнился костяной гребень матери, которым она скалывала с самого рождения не стриженные волосы. Больной стонал и просил пить. Лиля подняла тяжелую бадью. Не видя зеркала более полугода, она с опаской заглянула в черную глубь воды. Черт различить было невозможно, зато в бликах свечного пламени она увидела выбившуюся из узла прядь волос - она была совершенно белая. С грохотом опустила бадью под ноги, растопыренной ладонью рванула прядь - седые бесцветные волосы остались на ее пальцах...
Лиля напоила Степана, плеснула себе в лицо холодной воды. Затем прилегла на нары подле него, его тело было горячим и напряженным, как скрученный провод. Она скинула с себя ватник и набросила на него. Лиля знала, что наутро лагерь всполошится, как потревоженный муравейник при вести о том, как примерная заключенная Линдберг сбежала в изолятор, но все чувства словно притупились. Все сделалось естественным и непреложным в своей простоте.