В лагере Лиля видела, что намного легче морально приходилось верующим, для которых в муках существовал высший смысл, но она никогда не ходила в церковь. Правда, вид шпиля кирхи и купола костела с крыши их тифлисского дома всегда пробуждал в ней умиротворение. Помнится, однажды она увидела идущего среди узких улочек, примыкающих к Квирильской, католического священника и зачем-то попросила благословения...
Наутро она открыла глаза раньше, чем завыла сирена. Да, ее потащили в карцер полуголую, через снежные двор... но все это было уже неважно, по сравнению с тем, что Ковалев был уже мертв.
Лилю втолкнули во мрак. Сознание мутилось, ее шатало. Она легла навзничь на склизкий земляной пол. Было все равно - заразилась ли она тифом, ползет ли крыса по ее руке. Лиля знала, что сейчас, вместе с другими невесомыми «жмуриками», санитары свалят тело ее давнишнего спасителя в общую яму. Она повторила про себя: «тело». Надо научиться так думать, иначе можно сойти с ума, ожидая, что он опять попросит пить. О нем уже никто никогда не узнает. Даже таблички не будет. А у нее? Елены Сергеевны Линдберг?.. Быть может, найдется в лагере кто-то один, кто пожалеет о ней и помянет. Откуда-то из детства, с Виноградной улицы, доносились слова колыбельной:
Был у Христа-младенца сад,
И много роз взрастил Он в нем,
Он трижды в день их поливал,
Чтоб сплесть венок себе потом.
Кто это пел? Ах, да - мама... Что с ней сейчас? А где Виктор, отец, отчим?
Что это? Вот, здесь Галя... и Виктор здесь. Они смеются, подставляя лицо солнцу, и вдруг невесть откуда в галиных руках оказывается тот самый терновый венец из детской песенки, и она вдруг надевает его на Виктора, с силой надвигая на лоб... Как жарко! Это, наверное, наступило тифлисское лето... Скоро они поедут отдыхать... Почему собаки нет в автомобиле? Норка! Лиля подзывает пойнтера, но ничего не видит. Как же нестерпимо светит солнце! Кажется, оно скоро перегорит... вместе с ней.
...Через двое суток Лилю с критической температурой привезли на санках в лагерный госпиталь. Врач глянул, прощупал пульс и, махнув рукой, велел поместить к отходящим тифозным.
Сознание проделывало с ней забавные штуки, похожие на лабиринтальные игры: вначале вело куда-то, где - как обещано - рай - тот рай, годовой давности, затем показывало щедрые миражи и вновь обманывало, возвращая в тупик реальности.
Мечась на нарах, она не открывала глаз. До нее доносились какие-то фрагменты речи - «селезенка увеличена», «сорок и две десятых», «а сколько ей лет?», «розеол немного, но это еще неполная клиническая картина», «да почему же нет хлоромицетина?[35] Сожрали все, что ль?»
В бреду она понимала, что раз нет этого таинственного хлоромицетина, то дело дрянь, и летела куда-то вперед, где - она знала - он есть - и почему-то он становился то подушкой, то баландой - и неизменно ускользал от нее.
Главной тематической составляющей Лилиных грез была еда. Причем чаще всего прочего возникали полузабытые, но беззаветно любимые персики, но только ей удавалось вонзить зубы в их рыхлую, восхитительно прохладную плоть, как рот сводило горечью, как от таблетки хинина.
Болезнь была пущена на самотек, лекарств практически не было - в памяти осталась только вода, которую ей обильно вливали меж стиснутых зубов. Единственная трезвая ее мысль была парадоксальна: стоит ей захотеть жить - и она умрет. Казалось, душа тихонько притаилась в теле, чтобы ее ненароком не выгнали.
Когда с фотографической ясностью перед внутренним взором возникло оптически полностью обозримое, ласточкино небо над крышей тифлисского дома на Виноградной, она поняла, что наступает выздоровление. На этом небе ей ежедневно рисовалась суточная сменная красота.
Настали дни утробной, сладостной позы на нарах и ощущения счастливой свободы от лесоповала. За ней фактически никто не ухаживал, ее не остригли, и болезнь была побеждена силами молодого организма. Тело возрождалось вновь, насколько это было возможно в условиях лагеря - сосуды наливались здоровой кровью и постепенно возвращали коже ее утраченную прелесть. Хлеба давали много - целых восемьсот граммов на день: удавалось еще и припрятывать корочки под матрац.
«Еще немного бездействия - думала Лиля, рассматривая на льющемся через окно солнце свои полупрозрачные кисти рук, - а затем снова туда, в лагерь, в мир».