Виктор Линдберг открыл глаза и не сразу понял, где находится. Было холодно, жестко и шумно. Отгоняя от себя сон, он осознавал только одно: что-то изменилось - неузнаваемо и надолго. Позади были изнурительные месяцы скитаний по пересыльным тюрьмам, и, наконец, вот он - конечный пункт для отбывания наказания. Он находился в новом мире, и мир этот был панически чужим. Он сел, ощупал толстые, замусоленные доски под тем, что некогда было матрасом. Вокруг, так же, как он, с оханьем, поднимались со своих мест изнуренные мужчины с недобрыми, настороженными лицами. Сам воздух, помимо человеческих испарений, был пропитан этой настороженностью. Что это за место?
Виктор прижал ладонь к лицу. Первое утро в Кунгуре имело что-то общее с неуютом первого дня на новом курорте - тот же беспокойный полусон на новой кровати, то же чужое преломление света и сама атмосфера. Он улыбнулся собственной неудачной аналогии. Встал - ноги пружинят от долгой ходьбы, одежда пахнет телом - неприятно. Почти сразу закружилась голова, и весь барак поплыл перед ним, как пейзаж, обозримый с карусели после сотого круга. Он снова сел и широко раскрыл глаза. Сейчас все остановится, это только... только показалось.
-Что, шатает? - ласково поинтересовался старик с соседней койки, оглаживая свое подобие постели, и ухмыльнулся в два зуба. - А ты полегоньку, медленно так вставай. С голодухи поберегись. Ти-ихонько так. Глядишь, и не грохнешься.
-Ничего, - сказал Виктор и обеими руками вцепился в лежак.
-А как ты хотел? - продолжал словоохотливый старик, - столько дней, поди, без продыху и пищи тащились. Я вот доволен - дошел... да... здесь я... вот. А мог бы в снегу теперь пузом вверх валяться. Как таракан какой. Дошли мы. Теперь бы тут обустроиться. Ты чей?
-Как вы сказали?
-Откудова родом-то? Каких будешь?
-Из Грузии. Инженер.
-А-а, вот оно, значит, как. А я из-под Перми. Сибиряк, значит. Из крестьян. Наш вагон к составу вашему после приладили. Незнакомы мы потому. Я Фома Петрович.
-Виктор. Сергеевич.
-Я сынком тебя звать буду, - обрадовался старик, и заулыбался во всю глубину своих дугообразных морщин. - Сынки мои далеко теперь. Далеко-о.
-За что вас? - от разговора дурнота начинала проходить, и теперь он поднял на старика полный серьезности взгляд.
-За коров.
-Вы... их украли?
-Господь с тобой! Украл... Да я за всю жизнь чужого и пальцем никогда...
-Простите. Вырвалось. Не подумал.
-Они были у меня... коровы, - беспомощно сказал Фома Петрович, нежно поглаживая рукой в воздухе. - Две. Удой славный. Сами крепкие. И теленок был у одной. Рыженький, Касатиком окликали. А у хозяина рядом - не было ничего. Ни скотины, ни двора порядочного. Все от водки той самой проклятущей запущено. Вот и... вышло.
-Пятьдесят восьмая статья?
-Да откуда же я тебе скажу, сынок? Я цифер этих самых не запоминаю. Грозили мне, чтобы подписать, значит, били вот - он закатал рубаху - за давностью багровый кровоподтек пониже сосков уже отдавал желтизной. - А я им - дайте дожить спокойно, седьмой десяток... ничего я не знаю, и в грамоте смыслю не больше вороны. Не дали... А ты как здесь, сынок? - он озабоченно заглянул в посеревшее лицо Виктора.
-Я германский шпион, - убедительно кивнул Виктор, глядя на свои сложенные на коленях большие, но изящные руки.
-Ну не-ет... Не верю, сынок, - выпрямился Фома Петрович и снова осклабился.
-Благодарю.
-Ты хороший человек. Я старый уже, меня не обманешь.
Старик вытащил из-под нар завернутые в тряпицу, совсем еще крепкие смазные сапоги, протер, натянул, любовно оглаживая голенища.
-Как вы с ними... ласково, - усмехнулся Виктор.
-А как же? Это, считай, главнейшая моя ценность. Есть сапоги - и человек есть. Мороз зимой не проймет, и хворь какая - тоже. Пуще глаза берегу. Коли украдут - почитай, что я и не жилец уже.
Гул голосов вокруг усилился, и заключенные сгрудились у выхода, пропихиваясь локтями вперед. Началась раздача хлеба - каждому клали на постель - до жалости мало, но этот запах, пусть отсырелой - но горбушки, - он был для них райским благоуханием. Старик взял краюху обеими руками и прижался к ней лицом, втягивая в себя хлебный дух. Виктору было неловко сразу есть, и он помедлил, потрогал бурый мякиш.
-Здесь тебе не ресторан, - укорил конвойный, стоя у него над головой. - Перекличка теперь.
Виктор запихал в рот почти половину, ощущая вкусную нежность недопеченной буханки. Сил сдерживаться больше не было.
Их вывели на плац, подернутый таким же нежным инеем, как и потолок в бараке. Пахло дымом от невидимого костра и неизвестно откуда - совсем прозрачно - перловой кашей. Виктора знобило, а в груди предательски свербело и посвистывало. «Расхвораюсь или нет? - размышлял он, переминаясь с ноги на ногу. - Сейчас было бы некстати, неудобно как-то».