Сегодня заключенным предстоял медосмотр для определения физической пригодности к труду. Их выстроили попарно в неровную очередь перед облупленным, но капитальным зданием лагерного госпиталя; ожидание тянулось, Виктор уже изучил каждую щербину штукатурке на фасаде, как вдруг какой-то человек, выходя и одеваясь на ходу, начал задорно отплясывать «яблочко»:
-Не-го-ден! Ин-ва-лид! Только к легким обязанностям в промзоне! У меня рука скрючена. Не верите? Вот! Вот! Пожалуйста, полюбуйтесь! Всем покажу, никого не обижу! - он перебегал от одного узника к другому, с засученным рукавом. Виктор брезгливо отвернулся. Охранник со сторожевым псом угрожающе пошел прямо на плясуна.
-К легким работам... Вот и нам бы так, - завистливо вздохнул рядом с Линдбергом низкорослый парнишка «ботанического» типа, в очках, которые, казалось, постоянно ему мешали. Виктор поморщился от отвращения, словно на руку ему заползла разъевшаяся многоножка.
-А не унизительно разве?.. - начал он, но вдруг замолчал. «Хотя, быть может, наступят такие времена, когда и я почту за счастье, чтобы меня посчитали калекой, - подумал он с содроганием. -Нет, невозможно. Как знать, до чего здесь может дойти человек? Ведь вначале я ощущал только ярость и раздражение от того, что на мою свободу посягнули. Только-то. А сейчас уже не до того».
Пространство перед ними опустело. Виктор вопросительно оглянулся на конвойных.
-Ты иди первым, а? - «Ботаник» часто заморгал и снял очки, отчего лицо его совершенно съежилось. - Тебе ведь все равно?
Виктор пожал плечами и шагнул в похожий на нору подъезд, выливавшийся в коротенький аппендикс коридора.
-Можно? - Он ударил костяшкой пальца в бутылочного цвета дверное стекло, изнутри заботливо обтянутое занавесью. Вошел, не дождавшись ответа, - кабинет, изо всех сил тянущийся к стандартом городской поликлиники, дымчатая краска стен блестит, как клеенка. Неприятно.
Но всего неприятнее, что за столом-партой - женщина. Она еще не глядит на него, голова повернута к окну, из которого облачный свет обливает ее всю.
-Раздевайтесь, - произносит она казенным голосом. Виктор хмурится на ее молодую шею с девственным пушком волос. Вспоминается такая же поза Гали - только ярче, против солнца. Врач оборачивается, смотрит утомленно, - да, в самом деле похожи, похожи с той, оставшейся за тысячи километров. Красива, постарше его, может, едва за тридцать, темненькая, англо-саксонского типа. Ему вдруг становится стыдно вынужденной своей неопрятности, и он нарочито медлит, расстегивая телогрейку, добирается нервными пальцами до нательной рубашки, - она возмущенно вскидывает бровь.
-Вы всех задерживаете... Фамилия, имя, отчество, год рождения?
Он повторяет в несчетный раз формулу своей личности, затем нерешительно обнажает торс.
-Вы не поняли, - раздражается она, - нужно догола, - и после равнодушно смотрит на его бледное, но все еще замечательное тело. Его мышцы подергиваются от ледяных ожогов стетоскопа, он недоуменно глядит на ее чуткую руку, почему-то задевшую его втянутый сосок и заскользившую вниз. Он останавливает ее и беспомощно смотрит в прохладные, как ручей, глаза.
-Кашель? Озноб?
-Да, простыл немного.
Он отступает назад от этих непривычных уже, нежнейших женских прикосновений. Ее рука отлетает, совершив воздушное кивающее движение. От нее пахнет какой-то цветочной спиртовой настойкой - кажется, календула - но здесь это звучит как лучший аромат.
-Женаты? - спрашивает она неожиданно, когда он, уже совершенно одевшись, подходит к ее столу. Рядом стоит белая аккуратненькая койка: единственное желание Виктора сейчас - лечь и уснуть, закутавшись во что-нибудь теплое.
-Почему вы спрашиваете? - он смотрит на ее пушистый каштановый затылок: ее рука зависает над разлинованным бланком.
-Значит - да. Не вижу необходимости пока назначать вам что-то от простуды. - Она выводит где-то посередине - «годен к тяжелому труду», ниже, рядом с чернильным ляпом «врач», расписывается - А. Вайс. «Наверное, еврейка, - думает Виктор. -А имя? Анна, Александра?»
...Отобранных заключенных, среди которых, к вящему удивлению Виктора, оказался и его престарелый сосед по бараку Фома Петрович (видимо, по каким-то неведомым параметрам, и он оказался пригоден к тяжелому труду), под конвоем доставили к продолговатому, низкому зданию старинного Кунгурского машиностроительного завода. На присыпанном сухим снегом ландшафте он был обозрим издалека из-за высоченных кирпичных труб.
В первый свой рабочий день Виктор собрал в кулак остатки сил и что есть мочи старался приноровиться к новому для него и поэтому несподручному цеховому оборудованию. Больше всего боялся он обнаружить собственную беспомощность перед этой новой ипостасью работы и поэтому с упорством школьника-зубрилы вгрызался в науку о производстве отливок, поковок и сварных металлоконструкций. Среди всего прочего он понял причину острой нужды Прикамья в дармовой рабочей силе, коей являлись они - согнанные со всех концов необъятного Союза виновные и невинные. В 1931-ом году мастерские некогда технического училища были преобразованы в школу-завод для обучения рабочих для Уральского машзавода, после здесь развернулось производство экскаваторов, а теперь освоение Уральского нефтяного района вызывало потребность в новейшем оборудовании. Грандиозные планы по выпуску буровой техники не могли быть осуществлены исключительно силами наемных рабочих. Необходимы были те, кто трудился бы практически бесплатно, и чьи жизни и здоровье также не ценились бы дорого в глазах общественности. Роба на всех одинакова - вор, убийца и политический теперь на одной чаше весов. На другой - не народ, власть. Вес несоизмерим.