-Нас не убьют, пока от нас есть польза, - сказал он Фоме Петровичу, которому каждую почти каждую ночь, словно черти, виделись чекисты в черной коже. - У них задачи другие. Не истребление, а эксплуатация по максимуму. Раз уж мы дожили до лагеря, остальное уже будет зависеть только от нас. Пока мы способны служить, мы будем существовать.
-А когда не сможем, сынок - как же? - По щекам старика обиженно заходили желваки.
-Тогда нас не станет. Ведь не кормили бы вы в вашей деревне загнанную кобылу, милостиво ожидая, когда она, наконец, биологической смертью издохнет. Что бы вы сделали?
-Отвел бы на живодерню. Или пристрелил.
Через четыре недели Лиля, сразу ставшая казаться очень бледной и высокой, с заострившимися чертами лица и в бушлате, снова обрубала топориком сучья с поваленных сосен в тайге. Что-то умерло и одновременно родилось в ней после болезни - навеки ушла та Лиля. Отступило даже священное для нее прошлое. По всей видимости, тем, кто долгое время живет в аду, и рай кажется темным. Воспоминания постепенно стирались, похожие на те лица уничтожали их вовсе. Не было цели. Зачем мысленно возвращаться в это там, которое уже почти исчезло?
Страх... Один неожиданный эпизод показал ей еще одну ипостась этого крупного, выпуклого чувства, в котором здесь жили все. Он смял ее, заставил еще ниже опустить голову.
Лиля вошла в барак, служивший баней. Две чахоточные женщины, с похожими на стиральные доски телами, заворошились при звуке отворяемой двери. Не поднимая глаз, Лиля начала раздеваться. Из-под уродливой стеганой одежды проглянуло здоровое тело, светлое, как полотно. Она развернула бумажку с маленьким кусочком хозяйственного мыла - разовой нормой (почти все спасались обмылками, отскабливая их от дощатых, разбухших от влаги половиц - Лиля пока еще брезговала) и зябко повела лопатками под вялой струей воды. Побежали по спине отяжелевшие расправленные локоны. Зажмурившись, она представляла, что, выйдя сейчас из душевой, она ступит босой ногою на траву - как после водопада в Манглисе, подставит плечи палящим лучам.
Внезапно она завизжала. Чьи-то руки плотно обхватили ее бедра, таща куда-то. Яростно отбиваясь, она изо всех сил ударила кого-то локтем, метя в невидимое лицо. Женщины, подавляя возгласы, засеменили прочь.
-... твою мать!.. - подвывая, человек выпустил ее, и она с ужасом, пригнувшись от стыда и страха, узнала начальника лагеря Доронина, сплевывающего на ладонь два выломанных зуба в кровавой слюне. Лиля не шелохнулась, только глаза все больше расширялись от страха. Он помедлил, отдышался и снова пошел на нее.
-Ты это... того... не ори. - Он присосался к ее распаренной груди, притиснул ее ягодицы к мокрой стене. Зажмурившись, она мотала головой, тело казалось расплющенным и бессильным, комендант навалился на нее, отдуваясь, а она видела перед собой только потный его лоб с налитыми жилами. Она билась, как муха под шлепками, сил становилось все меньше... а потом была боль... режущая боль проникновения в зажатое спазмой нутро. И тогда она с животной злобой, уже ничего не боясь, вонзила зубы в его апоплексическую шею, прямо в бабскую коричневую родинку. После она не помнила, как долго он бил ее, насиловал, затем снова бил. В отяжелевшей голове металась только одна мысль, что жаловаться некому, что все в этом стаде - волки, и проронить об этом слово означало бы смерть.
Ее посадили в карцер с ужесточенными условиями содержания, отобрав верхнюю одежду. Вместо нар там были набиты деревянные брусья - так называемые «жердочки», сидеть на которых было пыткой. Раз в день через крохотное окошко в полную тьму ставилась вода и алюминиевая тарелка с хлебом - всего двести граммов, в два с половиной раза меньше обычной пайки. Она сидела на полу, упершись лбом в колени, и слушала, как с потолка, раз в полминуты, опухая, падает капля, разбиваясь об уступ стены. В этой заменявшей часы капле было что-то от Вечности, как в музыке и стихах, имеющих гармонию и ритм. Эта капля спасала ее от безумия.