Она училась молчать, и с постижением этой науки стала ощущать себя внутренне богаче. Болтливой она не была никогда - несмотря на некоторую развязность, всегда загоняла в рамки как собственную речь, так и личные письма. Теперь же внутренний голос твердил ей о том, что если когда-нибудь срок заключения подойдет к концу, обо всем виденном и слышанном здесь упоминать не стоит под угрозой повторения того же самого. А широкая проседь, появившаяся в ее волосах в двадцать с небольшим лет, не позволит ей впоследствии забыть о бадье, грохнувшей об пол, о мужчине, дрожавшем на нарах в агонии и о коменданте Доронине.
Приближалась ее вторая весна здесь, но так трудно еще было отыскать следы оттепели в скудных почках черемухи и среди непроницаемых сосен в лесу. Или в багульнике, жидко обрамлявшем бараки и никак не желавшем выбросить свои желтушные хилые бутоны. Лиля глядела на него с ненавистью. То ли дело цветение абрикосовых деревьев или трогательные сережки кавказских тополей!
Первый год прошел под знаком жалости к себе. Суровая природа Урала и спартанские условия жизни еще больше усугубляли ощущение собственной хрупкости и уязвимости в этом мире, где никто никому не был нужен гораздо в большем масштабе, нежели на воле. А прошлое теперь представлялось раем - далеким, обязательно залитым косыми лучами рыжего заходящего солнца, в которых пылинки танцевали кадриль и птицы бились над городом, стараясь успеть докричать сегодняшнюю песню счастья... Лиле казалось, что она, семнадцатилетняя, вновь стоит на крыше красного дома на Виноградной, над которым клином сходились в одну точку низкие грозовые облака, а несерьезный фен треплет их с Женечкой одинаковые белые юбки, похожие на паруса... Вот они с Георгием застенчиво жмутся к зданием, пробираясь по ночной Кирочной площади, опьяненные друг другом, и оба стараются продлить этот путь домой... Главным мотивом ее грез о прошлом было солнце - во всех его суточных ипостасях - солнце над Тифлисом, который казался далекой Землей Обетованной.
...Виктор Линдберг поставил себе сложную задачу - выжить. Не ради пресловутого телесного самосохранения; когда человек остается один, в большинстве случаев сам себе уже становится скучен. Он знал, что у него есть Галина и есть время, чтобы достичь ее. А путь к ней лежит сейчас через цех Кунгурского машзавода.
Техническое образование и инженерные навыки вскоре позволили ему освоить новое мастерство, и его поставили десятником на производстве. Теперь, даже не считая дней, он мог полагать, что часть пути к Галине пройдена. «Сохрани себя для нее», - нередко повторял про себя Виктор в те мгновения, когда все виделось бессмысленным, а труд на благо родины - фарсом. Иногда им овладевало отчаяние, и он умолял жизнь об одной- единственной встрече с Галиной, чтобы только вновь ощутить ее присутствие - ни с чем не сравнимое, от которого перехватывает дыхание. Но он знал, что сейчас лишь терпение и упорство могут привести его к этой очеловеченной цели.
Иногда ему казалось, что от недоедания он не удержится на ногах: накаленный воздух в цеху был нестерпимо сух и душен, а лоб в испарине, но он воскрешал себя мыслью о том, что она ожидает его, он нужен ей, и Виктор делал вдох и шел к огнедышащему мартену[36]. Глаза уже привыкли к сполохам, к сиянию жидкой, расплавленной стали, и к голубому вечернему холоду, который после смены хотелось пить, как колодезную воду.
Аккуратно приходили посылки из Тифлиса - лишенные запрещенных писем, но такие теплые... сложенные, наверно, Галиными крошечными руками носки из небеленой шерсти, грузинский чай в ломкой серебряной обертке... а на обшивке - стройным чертежным почерком - шифр лагеря назначения. Он умилялся больше всего этому почерку, и ему даже снилось, как он держит конверт, приятно толстый от длинного-длинного письма. Сон этот не давал ему покоя весь следующий день, у него появилась смутная догадка, он вывернул чайную фольгу, и на самом дне нащупал свернутую «ласточкой» записку... написать больше было нельзя, он понимал: «Думаю постоянно, люблю и продолжаю ждать. Найди какую-нибудь возможность, чтобы прислать мне о себе весточку. Что жив и здоров. Целую, обнимаю». Подписи не было. Глоток живой воды - и снова можно идти дальше, потому что смысл все еще остается.