-Фома Петрович, одно письмецо в Тбилиси не отпишете? - обратился он к соседу перед сном. - Вам ведь позволено.
-Отчего ж? Сам напиши, да и от моего имени отошлем.
-Пропадет. Ведь все распечатывают. Мне надо только, чтобы она знала, что у меня все хорошо, чтобы не волновалась понапрасну.
-Дойдет, думаешь, на Кавказ-то?
-Дойдет, - мечтательно улыбнулся Виктор. -Непременно. Должно дойти.
...Иногда, мимолетом, ему попадалась на глаза врач с закрученной фамилией Вайс и, как оказалось, не менее значительным именем Ариадна. Она ходила всегда быстро, обдавая каким-то особым запахом, напоминающим кабинет дантиста - то ли календулы, то ли гвоздичного масла. Виктор любил смотреть на нее - особенно в профиль - так она больше напоминала ему Галину. Смотреть, как на фото, чтобы удержать внутри себя уже идеализированно отдаленный образ жены. Пару раз Ариадна с недовольством, как казалось, уловила его взгляд... а после уже заметно при нем охорашивалась, как будто стальное нутро ее обмякало воском. Они ни разу не разговаривали с того первого медосмотра, когда она по непонятной ему суровости отказала в нелишнем, по сути, лекарстве. «Они другие здесь, - с мягкой извинительностью думал Виктор. - Столько грязи, боли вокруг. Одна несправедливость. На воле все хотя бы опрятно. А здесь ведь без ретуши. Очерствеешь поневоле».
Сама она совершенно его не интересовала. Он взял себе здесь за правило одиночество, которое могло показаться спасительным. Никого не сторонился, ни с кем не сближался. Приходил на помощь по зову и без, но мысль о состоявшемся, скорее всего, тифлисском доносе и безымянном пока его авторе сдерживала его в общении подчас с самыми располагающими и кажущимися светлыми людьми. В материнские легенды о том, что отец состоял в тайной организации и тем самым погубил всю семью, Виктор не верил.
От участия в лагерной художественной самодеятельности он отказывался как мог, долго, все из-за того же вящего страха перед этим новым, жутковатым и разношерстным обществом; страха перед возможной с ним душевной близостью. Но когда ему попался однажды на глаза обтрепанный донельзя коленкоровый сундук, по горло набитый списанным уже актерским тряпьем - из него глядели слюдяные блестки на линялом шелке, сиротливый рукав фрака с залоснившейся манжетой - Виктор как будто почувствовал здесь присутствие той, отошедшей уже жизни и чудесную возможность стать к ней причастным. Он решил позволить себе это послабление - еще и потому, что надеялся таким образом отвлечься от мыслей о Галине. Физический труд не помогал - ею было наполнено каждое движение, он представлял себе, что она смотрит на него, и от этой игры воображения ему хотелось оглянуться. Галин образ давно уже утратил свою реальность, забылись ее кошачьи ужимки; она была теперь женщиной без возраста и улыбки, красивая какой-то грозной красотой, пугающей и вечной. Всему виной ее отсутствие... Да, он станет играть. И этим спасется.
Но все идиллические надежды Виктора рухнули, когда он лицом к лицу столкнулся с тем человеческим материалом, посредством которого здесь должно было рождаться искусство. Вечером в лагерном клубе с омерзительными кислотно-зелеными стенами состоялось собрание потенциальных актеров. Он сидел в углу и молчал, и им все больше овладевало раздражение интеллигента, попавшего в третьесортный кабак. На мгновение он даже забыл, где находится, забыл о том, что предъявлять здесь какие-то требования не просто неуместно, а смешно. Его лицо негодующе пошло горячими красными пятнами, когда кто-то предложил постановку «Ромео и Джульетты», «только в нашей с вами советской действительности». Виктор рванулся было вперед - съязвить о том, что лучше бы еще действие «Слова о полку Игореве» переписать в пьесу о красноармейцах, но осекся - в барак клуба, ступая осторожно, словно боясь попасть каблуком в лужу, вошла Ариадна Вайс. Руководитель культурно-воспитательного отдела Ильин, небольшой, плотный, постоянно тревожащийся человечек, подскочил ей навстречу с истерической радостью, пожал обе руки.
-Вот... Товарищ Вайс нам сейчас подскажет - ведь правда? Мы тут люди неученые, простые, а она - доктор!
-Я не понимаю, зачем вы меня вызвали, - она брезгливо отняла свою руку и спрятала ее за спину, вытирая о шерстяное, с иголочки, серое платье. Виктор впервые видел ее без медицинского халата. «Какое гибкое тело!», - думал он безотчетно, проходясь взглядом по разгибу ее поясницы. «Похожа... да, определенно похожа, но чересчур уж суха и казенна».
-Да как же зачем! - от волнения Ильин захлебнулся слюной. -У нас мероприятие... намечено. Вот... так сказать, - первое рабочее заседание. Ответственное. Выбор, так сказать, произведения. Ихтелигенции не хватает. А вы - зачем, зачем, - крик перетек в булькающее ворчание.