Ильин прыснул.
-А, впрочем, - Ариадна обернулась к нему. - Я сама готова взяться за эту роль. Что вы так смотрите? Не верите? - Она задорно расхохоталась. -Да, я буду Джеммой. Где у вас тут реквизит?
Не дожидаясь ответа, она нырнула в подсобный закут, и спустя несколько минут оттуда выплыла дама в платье эпохи Гарибальди и с такой талией, что, казалось, она вот-вот переломится. Она забрала волосы в густой узел, и теперь, при свете импровизированного софита, они отливали пеплом.
Виктор вдруг почувствовал, что сейчас начнется волшебство. Он всегда точно знал этот момент истины - на пике крещендо в музыке или поэзии. Ему вдруг показалось, что волшебство это возможно даже в их комичной, топорной постановке. Эта женщина преобразила все. В ее присутствии, даже безо всяких декораций, он снова ощутил эфемерную надежду взмыть ненадолго над теперешней своей жизнью.
Шуру Зотову теперь определили на второстепенную роль Джулии, но удавались ей исключительно те реплики, где нужно было кричать - вначале она мялась, пряталась в воротник, но после осмелела. Виктор никак не мог привыкнуть к ее зычному голосу, и каждый раз его передергивало от отвращения. Кардинала Монтанелли отыскали в последнюю очередь - им стал профессиональный актер по фамилии Беркутов, старик, которого Виктор чаще всего видел согнувшимся под тяжестью полных ведер - он был занят на хозработах. Беркутов ни с кем никогда не здоровался, ни на кого не смотрел, и, казалось, духом отсутствовал в среде лагеря. Но с первых репетиций он ожил, совершенно оттеснил Ильина от режиссуры и с озлобленным удовольствием учил всех накопленным за жизнь сценическим трюкам и жестам. Он был очень подвижен и напоминал Виктору нарочито нервного паяца из немого кинофильма, где из-за технических несовершенств все пробегает в убыстренном темпе. Но когда доходило до собственных его реплик... откуда-то бралось неспешное величие речи, а от одних его рук хотелось плакать - словно он мог бы отыграть всю пьесу пантомимой только этих порхающих рук. Виктор с удовлетворением отмечал, что благодаря Беркутову их импровизированный театр становится все меньше похожим на самодеятельность. На роль Мартини не нашлось ни одного добровольца, кроме давнишнего «ботаника» - того самого худосочного паренька Сани Горлина, который когда-то испуганно жался к Виктору в очереди на медосмотр. Ариадна (играла ли она раньше на самом деле - неизвестно) с каждым разом делала все лучшие успехи, а сам он понемногу втягивался в эту удивительно красивую синтетическую атмосферу революционной романтики и все яснее понимал, что она не имеет ничего общего с их советскими реалиями. Так сейчас уже не думают, не чувствуют, не говорят. А жаль. Войнич создала из своих героев общество благородных и нереально возвышенных людей. Виктор знал, что она сочувствовала революции в России, была даже знакома с ее идеологами... но вряд ли могла себе представить, чем обернется в итоге этот пафос. Лагеря - это побочный продукт социализма, его отходы, свидетельство страшных помех в его деятельности.
-Ну, каково тебе, - однажды весело подмигнул ему Ильин, - в образе-то? Тебе, которого, ну за это... за то, что ты против всего нашего, упекли? По пятьдесят восьмой? Или скажешь, что ты невиновен?
-Я никогда не был против революции, - честно ответил Виктор. - Невиновен, и вы это знаете.
-Что, значит, случайно? Я, милый мой, в случайности не верю. Наверху знают, что делают.
-Возможно. Но это действительно трагическая случайность. Я никогда не был коммунистом. Но лозунги партии мне всегда были близки. И я, как и многие, возлагал на это большие надежды. А Овод... вы не понимаете. Он же за другое боролся. Они страну свою от оккупантов освобождали, а не...
-Не отлынивать! Линдберг, вы репетицию срываете, - Беркутов вовремя встал между ними, и фраза осталась недоговоренной.
Виктор не солгал Ильину: противником революции он никогда не был. Но не был и ее сторонником. Он нередко вспоминал Вальдемара Яновича, отца Галины, офицера Царской Армии, который вдруг стал называть себя беспартийным коммунистом. И Виктору тогда очень хотелось объяснить ему, что времена таких вот коммунистов-интеллигентов давно в прошлом и находятся теперь за флером затхлой романтики. Сейчас время зверей совершенно другого сословия. И устоев.
Виктор хотел отрешения. Хотел покоя. Счастья, наконец. Возможно, живи он в Италии времен Джузеппе Мадзини, он взял бы в руки оружие. Но к гражданским войнам он всегда питал отвращение - хотя бы потому, что они подразумевают крысиную политику - убивать своих.