Единственную декорацию - изображение опаленной солнцем итальянской крепости - мастерили все вместе - из присланных отходов Березниковского бумажного комбината, раскрашивали по большей части углем. Ильин настойчиво предлагал водрузить на ее шпиле красный флаг, но Беркутов, разошедшийся в творческом порыве, публично назвал его дурнем. Ильин стерпел, поджав губы - актер был ему пока насущно необходим.
-Ты даже «Курочку-Рябу» поставить не в состоянии, - выкрикивал старик. - Даже если сам закудахчешь и золотые яйца нести выучишься.
За последнее время Виктор трижды перечитал с детства полюбившийся ему роман, но чем глубже он вникал в перипетии сюжета, тем явственней понимал, что тема борьбы за свободу Италии, несмотря на то, что она является ключевой - самое слабое место в повествовании. Независимо от того, что имела в виду автор - эта восторженная англичанка в возрасте едва за тридцать - главенствующей у нее, в конечном итоге, оказалась человеческая драма. Не чуждая, по сути, многим и многим людям, находящимся в положении Виктора. И он решил играть именно это. Свою историю - историю человека, потерявшего все.
День премьеры совпал с кануном нового 1939-го года. И, несмотря на удвоенные нагрузки на машзаводе и лесоповале, все знали о готовящемся празднике. Правда, гуашевые афиши скорее походили на лозунг типа «Ударим по буржуям достижениями коммунистического труда», но это ничего не меняло. Заключенные ожидали сказку.
Первое появление Виктора на сцене клуба встретили галдежом и неровными аплодисментами. Изрядно похудевший, он в свои двадцать семь лет и впрямь мог сойти за девятнадцатилетнего Артура Бертона. Белая рубашка с расстегнутым воротом и зачесанные назад отросшие волосы придали ему ореол той романтической, юной беззащитности, которой в нем уже давно не было.
Сцена допроса во многом походила на собственный его опыт в Ортачальской тюрьме, но это все же было несравнимо мягче.
-Чего же вы хотите от меня? - говорил Виктор усталым голосом.
-Мне нужно только, чтобы вы сказали откровенно и честно, что вам известно о тайном обществе «Молодая Италия» и его членах.
-Мне о нем ровно ничего не известно.
...Весь антракт прошел почти в полном молчании.
-Почему они не говорят? Им не понравилось, - волновался Виктор. - Но они же аплодировали...
-Ничего ты не понимаешь, - сердито пинал его в бок Беркутов в комичном подобии кардинальской сутаны, сшитой из нескольких кумачовых наперников. -Это лучшая актеру награда.
Второе действие полностью держалось на них троих - Беркутове, Викторе и Ариадне. В неверном свете желтой лампочки-софита черты ее выглядели размытыми, и Виктору легче было представлять на ее месте Галину. Диалог Овода и Джеммы о цирковом горбуне они отыграли очень синхронно.
-Вряд ли именно арена так принижает чувство собственного достоинства, - размышлял вслух Виктор, вглядываясь в классический профиль партнерши. -Большинство из нас чем-то унижены.
-Да, но здесь... Вам это покажется, может быть, нелепым предрассудком, но для меня человеческое тело священно. Я не выношу, когда над ним издеваются и намеренно уродуют его.
-Человеческое тело?.. А душа?
-Душа?
Теперь Виктор стоял лицом к залу и смотрел вперед широко раскрытыми глазами.
-Неужели вам никогда не приходило в голову, что у этого жалкого клоуна есть душа, живая, борющаяся человеческая душа, запрятанная в это скрюченное тело, душа, которая служит ему, как рабыня? Вы, такая отзывчивая, жалеете тело в дурацкой одежде с колокольчиками, а подумали ли вы когда-нибудь о несчастной душе, у которой нет даже этих пестрых тряпок, чтобы прикрыть эту страшную наготу? Подумайте, как она дрожит от холода, как на глазах у всех ее душит стыд, как терзает ее, точно бич, этот смех, как жжет он ее, точно раскаленное железо! Подумайте, как она беспомощно озирается вокруг на горы, которые не хотят обрушиться на нее, на камни, которые не хотят ее прикрыть; она завидует даже крысам, потому что те могут заползти в нору и спрятаться там. И вспомните еще, что ведь душа немая, у нее нет голоса, она не может кричать. Она должна терпеть, терпеть и терпеть...
Ариадна нежно сжала его запястье. В сценарии этого не было.
Сцена прощания Овода с Джеммой прошла камерно. Они работали над нею долго, но сейчас Ариадна словно совершенно позабыла все заученное раннее. Это была уже другая Джемма - не та, вылепленная Беркутовым, но от этого не менее эффектная. Только в этом эпизоде герои были так близки друг к другу физически - в целомудренных рукосплетениях, в робком намеке на чувства, выразить которые ни один из них не имел права из-за стоящего между ними Прошлого.