Виктор опустился на колени перед креслом, в котором сидела Ариадна, и положил голову ей на колени. Ему казалось, что он ненадолго оказался в далеком и волшебном мире, что судьба словно нарочно свела его с этой удивительно похожей на Галину женщиной, поместила в реальность пьесы, чтобы не дать ему возможности забыть... забыть ту, которая наверняка ожидает, и озвучить такие близкие ему мысли... пусть даже от чужого имени.
-Давайте помолчим. Когда один из нас умрет, другой вспомнит эти минуты. Забудем шумный мир, который так назойливо жужжит нам в уши, пойдем рука об руку в таинственные чертоги смерти и опустимся там на ложе, усыпанное дремотными маками. Молчите! Не надо говорить!
Виктор закрыл глаза. Ариадна гладила его по волосам.
...Спектакль закончился уже после отбоя. Зритель все же получил обещанную сказку. Во время финальной сцены расстрела Овода мужики сидели тихо и строго, а кто-то из женщин прослезился.
Виктор возвращался за кулисы опустошенным, тыльной стороной ладони стирая со лба испарину и остатки прогорклого актерского грима. Повалился на стул, запрокинул голову - реплики еще словно плавали в воздухе, никак не хотели отпустить. Он вдруг увидел: рядом - Ариадна, стоит против света и смотрит на него. Волшебство окончено. Она теперь снова - доктор Вайс.
-Крючки. - сказала она просто.
Виктор вопросительно поднял бровь.
-Не могу расстегнуть - они сзади. Поможете?
Он встал, коснулся ее тугой узкой спины, затянутой в сиреневый креп. Один крючок... второй... проглянула незащищенная, горячая кожа. Ариадна извернулась и оказалась в его объятиях. Руки побежали по его плечам, нащупали под рубахой голую спину, легли на нее плоско, как фонендоскоп.
-Так одиноко! Если бы вы только знали, как мне одиноко, - простонала она утыкаясь затылком в его подбородок. -Страшно здесь - жить, работать, просыпаться, засыпать - все страшно. Милый мой, ма-аленький...
Она встала на цыпочки и потянулась к его губам. Виктор чуть отстранился.
-Вы замечательная, вы очень красивая женщина. Но простите... я не могу.
У нее в горле заклокотал какой-то возглас. Она смотрела на него, не понимающая, вульгарно раскрасневшаяся. От высокомерной, пахнущей календулой дамы ничего не осталось.
-Вы... не сможете полюбить меня, так?
Виктор прислонился к стене и стал смотреть в сторону.
-У меня жена в Тифлисе осталась. Галина... - сказал он просто и извинительно.
-Это хорошо. - Ариадна прижала к груди растерзанное платье.
-Что?
-То, что еще есть люди, думающие, как вы. Я рада, что познакомилась с вами, Виктор Сергеевич.
Текли дни, на лесоповале стучал Лилин топорик, обрубающий сучья с поваленных сосен, ссадины - новые поверх старых - ложились на шершавые, обветренные руки, ежедневно перед выходом на работу лицо смазывалось салом, но нежная, избалованная южным климатом кожа все равно трескалась. Лиля ждала лета, как благодати - казалось, чудесная южная оттепель наступит и на Урале. Следила за тем, как мраморные трещины появлялись на замерзшей реке Каме, по которой вскоре должны были грозно и с треском двинуться льдины. Однажды она выпрямила спину, чтобы передохнуть, и замерла, завороженная: темное свинцовое небо плыло над сказочными острыми горами, вдающимися гребнями прямо в облака. Бывали дни, когда единое пространство земли и неба наполнялось переливчатым сиянием, отчаянно бившим сквозь господствующую туманную завесу, и тогда на предметы начинали капать знакомые до боли оранжевые блики.
Тот день не был снежен, но наст еще держался у реки плотным девственным слоем - он еще сохранял нежный рельеф рождения. Горы казались синими с проседью, мороз все еще был лют, несмотря на обманчивый календарный март.
На фоне всего этого величия у самого берега, на ошкуренных бревнах, сидела фигура в ватнике и шапке-ушанке. Зябко протянув ладони (только они выдавали в ней женщину) к слабому костерку из сучьев, она в одиночестве обозревала простор. Это был тот отдых, когда терялось ощущение времени и ориентиров. Она не сразу услышала окрик: «Номер 1335! Принести воды!»
Фигурка метнулась вбок, схватила ведро и легонько заскользила по льду к проруби. То ли корка уже стала рыхлеть, то ли движения были слишком порывисты, но у самого края проталины вдруг зазмеились трещины, под ногой что-то хрястнуло мокро и радостно, и Лиля провалилась в ледяную воду. Почти сразу потрясла чудовищная боль во всем теле, налившемся свинцовой тяжестью. Лиля вяло крикнула - «А-а-а!» - только горы подхватили и задрожали перед мутнеющим взором.
...Она пришла в себя от резвого, глухого постука лошадиных копыт по мерзлой дороге. Мимо неистово неслась выбеленная тайга, а под дохой на санках было уже надышано и тепло; сплавщик подталкивал ее в бок и смеялся: