-Ну что, родимая, - вытянули, а? Ничего, обошлось. А то ты уже вся взялась ледяной коркой. Кама-то сейчас коварная, ломкая. Она деликатность любит. Чего ты к проруби бегом бежала? А? Ну ничего, ничего.
Лиля сама себе казалось парализованной - только затылок все еще ломило, и мокрая одежда облепляла туловище.
-А вот мы сейчас тебя оживлять будем, - весело сказал сплавщик, ухая в ритм тряске, и извлек из-за пазухи любовно припрятанную, початую бутылку. - Водочки... нет, не так, до самого донышка, иначе не поможет лекарство-то. - Он приподнял Лилину голову, путаясь пальцами в массе потемневших, уже оттаявших волос, и с задорной усмешкой наблюдал, как двигается ее горло.
Мгновенно ожгло пищевод, она было захлебнулась, но после отдышалась и обмякла. Захотелось спать. Она уже закрыла глаза, когда услышала:
-Теперь тебе ничего не страшно. Проспишься, и не чихнешь даже. Вот и приняла боевое крещение.
«А сможешь ли ты?» - задавала Галина вопрос самой себе, зарываясь разгоряченным лицом в душную подушку, в сотый раз вызывая в памяти свое недавнее счастье, превратившееся теперь в такую громаду боли, что, казалось, ее хрупкие плечики не выдержат. Я устала. Эта фраза звучала из Галиных уст все чаще и под любым предлогом - все нестерпимей было ощущать эту горестную связь с потенциальным смертником, волей-неволей чувствовать его боль - ведь мысль - великая, не зависящая от расстояний сила. Вначале это успокаивало ее, - осознание себя единой сутью с Виктором придавало ей в собственных глазах ореол мученического благородства. Но теперь... образ беспощадно таял в памяти, оставались только кошмарные сновидения, и она начала сознаваться себе самой в том, что ищет причины сбежать из этого ада и из-под этого ярма... только как забыть?.. Ради себя самой она не может. Если бы было какое-нибудь веское, солидное оправдание - прежде всего перед собственной совестью - но его нет. Они связаны, и она д о л ж н а. Но это очень страшно. Страшно для ее двадцати четырех лет - страшно и неподъемно. Она безумно боялась, что с ним что-нибудь случится - там, за горизонтом их разоренного рая, - она вздрагивала при каждом приходе почтальона, при каждом упоминании о семье Линдберг, ей снились похоронные извещения, лагерные пытки и - его голос. Он звал, звал изо всех снов - надрывно, истошно, как будто она могла помочь. Этот зов сводил ее с ума. Она начала бояться темноты - до первых петухов сидела в кровати в штопаной ночной сорочке и беззвучно оплакивала свою украденную юность. Заря не приносила облегчения, возвращая из иллюзорной преисподней в жуткую реальность, все предметы и декорации которой имели отношение к нему - вот на этом мосту он сделал ей предложение... там еще были сверкающие весенние лужи, и он со смехом переносил ее через них на руках... эти кружева на рубашке совсем истлели... но она ее не выбросит, ведь их касался он... открытки, шпильки, початый флакон парфюма - всюду он, он, он.
Она работала чертежницей в проектном институте, голова кружилась от бессонницы, перья отказывались чертить, все сыпалось из рук, рвалось и ломалось. Вечерами она смотрела в зеркало на ставшее призрачным лицо, затененные глаза и думала: «Никто к нам не приходит. Где эти стаи поклонников?.. наверное, я стала некрасива. А подругам теперь неинтересно». Она поняла свою ошибку много позже - ведь все они просто-напросто испугались. Какая нелепость! Ведь ее же не тронули... а, впрочем, никто не мог быть застрахован от этого.
Но для двоих друзей из ее прошлого - для Агамик и Сени, казалось, ничего не изменилось. Они по-прежнему появлялись в ее жизни с привычной частотой, и она с умилением обещала себе отблагодарить их когда-нибудь за верность... кто ж знает, как все повернется? Милые, милые - они так старались отвлечь ее разными пустяками и привычными забавами.
В то утро Агамик принесла ей отрез - тот самый, торгсиновский бархат цвета пьяной вишни, который ею со слезами выбивался из матери - точнее, выбивалось кольцо, на которое он был куплен. Галине тогда, помнится, такой не достался, хотя она на миг поднесла его к лицу перед неприлично роскошным зеркалом этого обирательского магазина - и ахнула - к этой бы матовой коже, к этой бы осанке драгоценный пурпур...
-Это тебе, - не глядя в глаза, Агамик шлепнула на стол полураскрытый сверток. - Хотела ведь когда-то.
-Адочка, но ведь ты сама...
-Я все равно не буду из него шить. Мне... полметра не хватает.
-Нет-нет-нет. Дорого это. Не могу. Прости, милая.
-Дура! - вспылила Агамик. - У тебя рожденье завтра, между прочим, а ты посмотри на себя, на рвань вот эту - она вцепилась в заветное кружево рубашки. - Сделаешь порядочное платье, может и жить захочется.