Галина не ответила, отвернулась, помолчала с минуту и вдруг начала тихонько выть, прикусив воротник ночной сорочки.
-Галя, Галя! Себя не жаль - о родителях своих подумай - зачем ты их раньше времени в гроб вгоняешь - ведь они же не слепые. И так почти до нищеты докатились - каково им еще видеть, как ты убиваешься? Вырастили тебя, во всем себе отказывали, а ты на том свете им спасибо говорить будешь?
Галина вздрогнула и замолчала. Выходит, на одной чаше весов они, на другой - Линдберги. И ей вдруг показалось, что первая чаша - тяжелее.
Зима 1939-го года выдалась небывало холодной для кавказских широт. Едва столбик термометра опустился до минус семи градусов, как улицы практически опустели: избалованные солнцем горожане попрятались по домам.
...Очередь к почтовому отделению протянулась почти до самой площади: прием посылок начинался с десяти, но уже на рассвете, с рождением сизого, похожего на вечер утра, у заветного оконца жались друг к другу темные закутанные фигуры. Галина пришла в девять и счастливо оказалась пятьдесят первой.
Редкие прохожие смотрели на них, как на зачумленных, быстро отводили взгляд и спешили прочь. Это место казалось им таким же зачарованным, как небезызвестный подвал на улице Леси Украинки,[37] о котором если и решались говорить, то только шепотом.
Но, тем не менее, очередь успокаивала Галину. Здесь она ощущала себя нужной Виктору, и это единственное среди всех повседневных метаний казалось ей насущным и важным. Множество раз она представляла себе, как он разворачивает тайное письмо, по юношеской привычке свернутое «ласточкой» и втиснутое в картонную коробку с чаем. Эта насущность давала ей надежду.
Из самого хвоста очереди доносилась ритмическая музыка поэзии. Галя подобралась ближе, замерла, заглядывая за плечи сплотившихся вокруг чтеца. Высокий, с истерическими переливами, женский голос декламировал:
Мелькают мимо города,
Их облик странен.
С порталов капает вода -
Живу на грани.
Из пыли золотой она
И расстояний,
На холод твой обречена -
Любовь на грани.
Устало меркнут облака,
Закат пространней.
Куда ведет твоя рука?
Живем - на грани.
Смелей, переступи черту,
Смири обиды.
Когда ты взмоешь в высоту -
Я слез не выдам.
Я обернусь - и кану вслед
Аккордом скерцо.
Стрелой, сломавшей арбалет,
Попавшей в сердце.
Но стоит ждать и стоит жить
В ее дурмане.
Надежды незакатной нить:
Любовь на грани.
-Боже, Маня! Ты совсем раздетая, в мороз!
Галина протиснулась к Марии Якобсон, стоявшей в летнем плаще нараспашку, без головного убора. Ее пепельные волосы были встрепаны, глаза воспалены от бессонницы, в руке, на отлете, - сигарета со струящимся дымом, под ногами - неумелый узел. Она сунула в карман разрозненные исписанные листы.
-Галя, как странно мы встретились... Как давно...
-Илленеру? И стихи - о нем? - спросила Галина, понимая, что вопросы здесь излишни.
Маня кивнула и закашлялась.
-Да запахнись ты! - Галя стянула английский воротник подругиного плаща. - Без шарфа, с астмой.
-Глупости! Я столько писем написала ему, столько... почти полпосылки.
-Но ведь без права...
-Они не посмеют. - с отчаянной решимостью сказала Маня. - Они не смогут, они ведь тоже люди, поймут.
-Люди, да... люди. - По Галиному лицу пробежала жалостливая гримаса. К чему эти иллюзии? - Манюшка, десять лет без права переписки чаще всего подразумевают расстрел... О Викторе мне хотя бы известно, что он жив, а в твоем случае - никаких вестей...
Повисла пауза. Маня стояла, понурив голову, как провинившаяся школьница, и с трудом переводила дух.
-Маня, ты выглядишь, как пьяная. Опять не спала ночь?
Та глубоко затянулась сигаретой.
-Стихи, они ведь живые. Их силой спать не уложишь.
-Но нельзя же так жить. В постоянном надрыве. Я понимаю, я тоже... но...
-Ты другая. А я иначе существовать не могу. Они меня утешают.
-Они сводят тебя с ума.
-А мне, по-твоему, остается что-то другое? - Маня расхохоталась. - Все вокруг уже давно помешались, а я только на пути к безумию. Но Костя вернется, - протянула она ласково, шелковистым голосом. -Знаю, чувствую где-то вот здесь - вернется, - она положила руку на грудь. - Иначе не бывает. Иначе было бы неправильно.
-Ты живешь, как в средневековых романах.
-А лучше - так? - Маня повела глазами в сторону толпы у оконца, откуда слышалась замысловатая грузинская матерщина. - Что Витя?
-Я узнаю о нем от товарища, которому год назад разрешили писать. Здоров... пока. Но обо всем не скажешь. Я, - она осмотрелась по сторонам, - иногда прячу записки в чай.