Зимой Тифлис становился похожим на увядшую женщину - куда-то исчезала вся его уютная солнечная прелесть, и он ничем не отличался от других зябких и угрюмых советских городов. Почти круглый год будучи наполнен неизбывным южным светом, он скрывал свои морщины, как опытная кокетка, а теперь, когда воздух был полон морозной влажностью, казалось, проступали все незалеченные щербины его старых домов, река отчаянно гнала куда-то серые волны, и улицы почти обезлюдели. В такие дни все явственнее ощущалось отчаяние осиротевших от времени семей, и выражение лиц множества людей, без истерически радостной солнечной ретуши, было страшным. Летом Тифлис мог спрятать любую нищету и горечь; поздней осенью он начинал сникать, доигрывал карточную партию опавшими листьями и каменел на три кажущиеся бесконечными месяца.
Галина старалась как можно реже бывать дома, на Виноградной улице. Там стоял промозглый холод, а сидеть весь день укутанной в пальто в их с Виктором комнате, где столько было проплакано и передумано, она не могла. Отсчет времени шел легче, если она была в движении, - смеркалось рано: несколько часов - и сутки позади. А поздним вечером - тихонько, чтобы не потревожить тетю Нину с Женечкой, пробраться к себе, стуча зубами, влезть под одеяло и не смотреть на свободную половину кровати, чтобы не чудилось невесть что. А днем... только не останавливаться. Чтобы не думать.
...Она свернула в кривой переулок ниже Александровского сада. Ветер хлестал по щекам, мешая дышать. Галина постучала в резной сыроватый подъезд, из которого пахло котами и разогретой пищей.
-Ма-ань!
Не отпирали так долго, что Галина уже было собралась уходить, как вдруг в замке что-то лязгнуло, запищало, ухнуло, и на пороге возникла заспанная Маня Якобсон в пеньюаре.
-Прости, Галя. Я не сразу тебя услыхала, а пока оделась...
Она стягивала на шее застиранный халат.
-К тебе можно?
Галина нырнула в черное пространство захламленного подъезда - к стенам жались корзинки с лежалым луком, строительный мусор, оставшийся после ремонта двадцатилетней давности, и пугливые котята с крысиными хвостиками. Маня провела ее в гостиную-спальню, голубые обои в ней, когда-то, видимо, очень дорогие и изысканные, теперь почти полностью почернели и затемняли эту и без того мрачную комнату.
-Ты садись, садись, - сказала Маня, отряхивая пыль с зачехленного стула. - Здесь, правда, Нерон спал утром, боюсь, как бы шерсти не осталось.
-Кто спал?
-Нерон - это кот. Кот Илленера. Я его случайно нашла. Ну, когда это все случилось, бедняга, конечно, на улице оказался. Ты ведь понимаешь, «малахольная Маня» еще долго ходила вокруг этого дома.
-Ходила? Зачем?
-Вспоминала. - Маня неестественно рассмеялась. Все не хотелось его отпустить. Привыкала. Привыкала к тому, что в окнах больше не зажигается свет, что нет никакого движения. И ведь знаешь, у меня от него практически ничего-то и на память не осталось. Ни-че-го-шень-ки! Только кот. Лелеемый раньше, рыжий величественный Нероша.
-Ты гналась за ним? - хохотнула Галина, опасливо выбирая рыжеватую шерсть, приставшую к подолу.
-Не смешно. - Маня отвернулась в окну и вытянула из пачки сигарету. Закурила, закашлялась, затушила окурок о стену.
-Чаю хочешь?
-Я пила, - соврала Галина, косясь на пыльный сервиз за буфетным стеклом.
-Ладно. - Маня забралась на подоконник - совсем, как в юности - и по-детски обхватила руками коленки. - Ну, рассказывай, что у тебя.
-Тоска. - Галина разглядывала свои маленькие озябшие ручки. - Даже возвращаться туда не хочется. Тетка с Женькой совсем с цепи сорвались. Такая непорядочность... Ведь был уговор - я шлю посылки Вите, они - Ольге Николаевне с Лилею. Мне говорят: ты, мол, о Вите думай, а мы уж свое дело сделаем. А вместо этого что? Распродают линдберговское имущество безбожно, и ничего почти туда не идет. Живут сами на эти деньги. Как им только кусок в горло... У Жени на днях котиковая шубка появилась - откуда, спрашивается, когда на дрова и то нет?
-А ты обносилась... - Маня заскользила взглядом по Галиным легким, морщинистым башмакам. Галя пожала плечами.
-Я отвыкла, Мань. Ни денег, ни настроения. Родителей только жалко. В нашем детстве, в те голодные годы, мама покупала всего одну чашечку молока и давала мне, как младшей. Я пила молоко, а сестра смотрела на меня почти с ненавистью. А папа выучился сам шить туфли. Я думала тогда - вот вырасту и всех их отблагодарю. Обеспечу им безбедное существование. А выходит, что? Теперь на шее у них еще одна обуза. Живем фактически на жалованье сестры, а что там, за пение в капелле, платят? Совесть мучает, Маня, - ничего я не могу сделать - ни для Вити, ни для них.