-Вы? - Галина отстранила тетку и вошла в прихожую, на ходу высвобождаясь из пальто. - Вы ссоритесь? Что же вы - поверили во весь тот абсурд, который нес этот подонок? Ведь он сам, сам ко мне полез... Да зачем я вам все это говорю... Какой от этого прок!
-Да ты... ты...
Отмахнувшись, она направилась к своей комнате.
-Опять рылись в моих вещах. - Ударом ладони она задвинула ящик трюмо.
-Отдай шкатулку! Она наша. - выпалила тетя Нина и сама испугалась, залилась вишневой краской.
-Ах, вот что! - Галина начала хохотать, до того, что у нее на шее взбухли вены. - Вот оно что... А забирайте! Я ее и не трогала. Она спрятана внутри рояля... еще с конца 37-го... Забирайте к чертовой матери... И не забудьте проверить, все ли на месте...
Тыльной стороной руки она отерла глаза. И пока тетя Нина с Женечкой, отпихивая друг друга, рылись в потертом старинном золоте, Галина срывала с плечиков в шифоньере одно свое платье за другим. Последнее, в дальнем углу, уже слежавшееся, было то самое, торгсиновское, в мелкий цветочек. Она осторожно коснулась его, колеблясь.
Волоча чемодан к выходу, Галина внезапно остановилась. Ее осенила мысль, еще не оформившаяся, недодуманная, но означавшая «я не вернусь». Ей сделалось страшно. И дело было вовсе не в доме, не в шкатулке с Ольгиными драгоценностями, и не в тете Нине с Женечкой. А в Викторе. Она грохнула чемодан под ноги и зажмурилась.
-Что, попрощаемся, Галечка? - тетя Нина семенила ей навстречу с умильным лицом. - По-хорошему попрощаемся. Ты только не приходи больше сюда. А то Женечка у меня девушка чистая, порядочная девушка... У нее музыкальный талант. Не приведи Бог, подумают, что и она такая... гулящая. А ты иди. Иди. - Голос тети Нины из ласкового становился все более угрожающим. -Витя бедный по лагерям, по баракам, а эта тут романы крутит. И сколько же тебе платят за...
Галина ударила ее по щеке.
Староста послала Лилю за водой уже накануне отбоя, и та, разминая задеревеневшие руки, превозмогая сон, поплелась с ведром к замшелой бочке в конце ограниченного двора. Стоял май, было волнительно душно, как перед грозой, гнус вился в воздухе дрожащим кружевом. Еще не пáрило, как летом, но ночь была влажная и гулкая - а все запахи ожили - размякающей земли, подгнивших деревянных брусьев, совсем как запах свежевыструганного гроба, и еще - едва уловимый, тонкими волнами бьющий из тайги аромат теплой весенней хвои.
Собаки вяло рыкнули при ее приближении, продолжая лежать - мордой в передние лапы, разморенные редким и скорым теплом. За прозрачным забором, опутанным колючей проволокой и отделявшим их от мужской половины лагеря, что-то робко возилось. Должно быть, овчарка оборвала цепь... Лиля подошла, нагнулась и встретилась взглядом с такими обычными здесь недобрыми человеческими глазами. Плотник Петя Ващенко, стоя на карачках, возился в земле. При виде Лили он встрепенулся, как потревоженная борзая, и уронил сухарь. Она продолжала с полуоткрытым ртом смотреть на него, и чудовищная поначалу догадка становилась все реальнее. Лицо у него было такое, словно он был готов ее удушить.
-Значит... - Лиля вздернула подбородок - уходишь?
-Ну чего стоишь? Беги, доноси... Мильтоном[38], небось, заделалась?..
-Нет, что ты, нет, - выдохнула Лиля, боясь спугнуть его, как зверька. - Всё. Я шла за водой. Тебя не видела.
Ващенко зло посмотрел на нее и выпрямился. Лиля кивнула, шагнула прочь, но остановилась.
-Чего тебе еще? Рули к бочке, если не врала.
-Не врала, но... А... с тобой нельзя?
Ващенко сплюнул и утерся рукавом.
-Да ты в уме? Коровой[39], что ль? - он беззвучно рассмеялся. - На что ты мне там?
Лиля поспешно затараторила:
-Во-первых, я могу всем рассказать про твой загашник. Во-вторых, женщина в тайге и ягод поищет, и суп на костре сварит. А в-третьих я... я тебе хлеб свой отдавать буду. Половину.
-Вот хлеб - это разговор серьезный... Принесли тебя черти.
-Запомни, Ващенко, что я обо всем знаю, - бросила Лиля, уволакивая за собой ведро. - А с нами пойдет еще одна женщина.
Лиля тоже выкопала яму у задней стены барака, как раз там, где уже потянулись к заслоняемому мошкарой солнцу чахлые стебли багульника. Туда она складывала полученные в посылках консервы, самодельные перья[40] и сухари. Это стало почти ежевечерним ритуалом и придавало ей чувство уверенности. Правда, Ващенко доказывал, что женщины обычно не бегут, выносливость не та, не та порода... Но оставшиеся годы отсидки казались ей вечностью, через которую еще надо было пробить себе путь топориком на проклятом лесоповале.
Она не спросила совета Ольги. Когда утром они вдвоем с матерью последними выходили из барака, она наклонилась к ее уху: