-Я мужчина, и мне всего надо больше, - повторял он, не глядя на них. -Еще в ножки мне кланяйтесь, что вас не бросил. В одиночку бы вмиг утек.
Лиля шарила под ногами в поисках ягод - иногда попадалась ранняя кислица; на худой конец можно было пожевать подорожник или зеленый мох, - горько, но не ядовито. Ващенко изловчился поймать рябчика, с хохотом откусил ему голову, разорвал ногтями пульсирующую грудную клетку.
-Тепленький, а? Бьется еще...
Он с наслаждением съел мясо сырым, дробя зубами тонкие деликатные птичьи косточки. Ольгу стошнило под ель. Лиля заплакала.
Дневной свет опускался в тайге чуть ниже макушек деревьев, люди плелись в темноте, тучи крупных от влажности насекомых норовили облепить лицо. Ольгины ступни в казенных ботинках с брезентовым верхом были совершенно сбиты, гнус прилипал к мокнущим ранам, они вздувались и набухали гноем.
Множество деловитых тварей копошилось в зыбкой, мшистой почве - зеркальные панцири тяжелых жуков, суетливые бисерные муравьи тащили куда-то невесомый труп вуалеподобной стрекозы, а однажды Лиля едва не наступила на змею, сверкнувшую под ногами, как стальная канитель.
-Когда... поселок? - спросила Ольга. Ее сердце мелко клокотало где-то в горле усталыми неровными толчками.
-А хрен его знает. Бурцев кинул, уркаган[43] гребаный... А ты че, мать, белая-то такая?
Ольга замотала головой и отвернулась.
Вечерело. Кроны становились багряными, а ночной ветер холодом бил в грудь. Ващенко с остервенением срывал ножом номер со своей робы.
-Сдерите и вы. Не так светиться будем.
Он загоготал и зарыл истерзанную ткань в землю. Лиля медленно вспарывала суровые нитки: это казалось ей мистическим ритуалом освобождения.
Внезапно она вскочила и выронила бушлат.
-Волки, Петя! Снова волки...
Ващенко метнулся вбок, прислушался.
-Не волки, а собаки. Вассер![44]
...И снова начался перелетный бег по лесу - по наитию, наугад - лишь бы не упасть и не задержаться. Ващенко скакал впереди, ухая в сумасшедшем запале, женщины отставали, и все ближе надвигался на них шум погони и лай некормленых, рвущихся с поводков овчарок.
Внезапно Ольга повалилась набок под огромной пихтой.
-Не могу больше... Сердце... Уходи.
Лиля пыталась поднять ее, но легкое Ольгино тело казалось рассыпающимся; прижала пальцы за ухом, где сонная артерия - пульс был истерически непрерывен. Время ускорилось, как и это сердцебиение, и вдруг - выстрел!.. В освещенном прожектором пространстве взбрыкнула бегущая фигура Ващенко и вдруг обессилела, неловко, как размозженный таракан, сложив длинные конечности.
Луч ослепил Лилю, вырвав их с матерью в пространство горячего голубоватого света, и только тогда они поняли, что все кончено.
Труп беглого заключенного Петра Ващенко был брошен во дворе на всеобщее обозрение - для устрашения остальных - и спустя несколько суток все вокруг пропиталось приторной вонью. Каждое утро, выходя на работу, узники Вишерского лагеря невольно сворачивали шеи, чтобы с заинтересованным отвращением посмотреть, какие еще изменения произошли за очередную ночь в расползающемся от резкого потепления мертвеце, и отмахивались от перламутровых мух, устроивших на нем настоящее пиршество. Его лицо поплыло и казалось улыбающимся, а глаз озорно подмигивал пестреющей роговицей.
...Допрос в «помещении для физических мер» продолжался более тридцати шести часов, со сменой следователей, и Лиля уже с трудом соображала, где она находится. Все кружилось, как на тошнотворной карусели, нестерпимо хотелось пить, а покормили лишь дважды, нарочно только сухой копченой селедкой. Требовали рассказать, куда скрылись Бурцев и Каменков, комендант Доронин лил перед ней в граненый стакан холодную воду, а ей хотелось заглотать ее вместе со стаканом.
-Ну же - где они? Населенный пункт назови! Кто был организатором побега? Ты понимаешь, сучка, что теперь срок тебе у-де-ся-те-рят?
Лиля молча кивала, вцепившись пальцами в волосы.
Ничего не добившись, он вызвал следующего дознавателя, и, выходя, бросил:
-Дура, кого ты прикрываешь? Благородством своим мне в морду тычешь? У вас, благородных, все не как у людей - такие или сразу нам сапоги лижут и семью продают с потрохами, или как ты, книжек начитаются и стоят до смерти!