Вошел новый следователь, на молодом исполнительном лице была написана истовая готовность отличиться.
-Ваша мать умерла от инфаркта.
Лиля зажала уши ладонями и застонала. Он приготовился записывать.
-Кто организовал побег? Пункт назначения?
Она раскачивалась на стуле взад и вперед, сознание спуталось, она, судорожно рылась в нем, стараясь найти хоть одну спасительную мысль, и вдруг негромко запела:
Был у Христа-младенца сад,
И много роз взрастил он в нем.
Он трижды в день их поливал,
Чтоб сплесть венок себе потом.
-А ведь вы выдали себя. Хотя родство с заключенной Ельцовой вам удавалось скрывать довольно долго.
Лиля умоляюще сложила руки.
-Она ведь жива?
-Пока да. Дайте показания, и мы вызовем ей врача.
-Побег подготовил Ващенко.
-Браво! Трупу ведь не повредишь, Елена Сергеевна? Куда ушли Бурцев и Каменков?
-Я не знаю.
-Встаньте.
Неожиданно, коротко замахнувшись, он ударил ее кулаком в низ живота. Лиля ахнула и безвольно осела на пол. «Надо было устоять» - пронеслось в голове, когда он начал бить ногами. Она пыталась защитить лицо, но армейский сапог проехался по виску, на котором тотчас же начала вспухать гематома.
-Куда? Они? Ушли?
Не открывая глаз, Лиля покачала головой.
-А на бутылочке заговоришь? - Он извлек из-под стола зеленую винную бутылку и поставил ее перед Лилей.
-Садись.
Лиля не понимала. Он стащил с нее нижнее белье до колен, обнажил бледные, в свежих красных ушибах, ляжки, приподнял ее под мышками и с размаху посадил на бутылку. Лиля истошно закричала, забилась, почувствовав, как горлышко разрывает прямую кишку, а густая кровь наплывает под ней теплой лужицей, и потеряла сознание.
-Если вам безразлична собственная судьба, подумайте хотя бы о ваших детях.
Это была первая понятная фраза после сплошного потока брани, который сыпался на Ольгу последние двое суток. Она сидела перед следователем, раздетая до нижнего белья, трясясь от холода. Он старался не смотреть на это униженное тело женщины, годившейся ему в матери, на беззащитные голубые жилки под тончайшей кожей груди.
-В больницу... - просипела она еле слышно, между приступами одышки. Кисти ее рук и треугольник над верхней губой были синюшного цвета - признаки начинающегося цианоза[45], все сильнее нарастало ощущение не своего тела. Ольга сама удивлялась, каким невероятно выносливым может быть иногда человеческий организм.
-Назовите пункт назначения побега, - в сотый раз повторил дознаватель - и мы о вас позаботимся.
-Не знаю...
Он помахал перед ней потрепанным конвертом.
-От вашего сына, Виктора Линдберга. Говорите, и я отдам вам письмо.
Ольга молчала. Ласкающим движением он провел зажженной спичкой по нижнему углу листа.
-Видите - горит? У вас еще есть время... Кто знает, что он там пишет? Может быть, его освобождают? А может, он с вами прощается? - голос был вкрадчив, почти нежен. - Ну, Ольга Николаевна, половина уже догорела... Поторопитесь. И мне, и вам хочется поскорее покончить с этим.
Она сжала на коленях крупно трясущиеся руки.
-Ложь... все ложь.
Следователь затоптал летучий бумажный пепел на полу и положил руку на кобуру. Ольге вдруг стало легко-легко, даже сквозная боль в сердце, охватившая шею и ключицу, начала отпускать. Он с нарочитой медлительностью зарядил револьвер и нацелил его на Ольгу. Она кивнула и с благодарной улыбкой закрыла глаза.
Хлопнула дверь, ей показалось, что это выстрел... но последовал голос Доронина:
-Кончай комедию. Бурцева и Каменкова уже взяли в землянке под Нердвой.
-А этих куда?
-В госпиталь. Комиссия скоро. Женщины и так план недовыполнили. Девка-то оклемается, а эта...
Дознаватель закивал, и выражение его лица сразу стало кротким, как у школьника. Он подошел к неподвижной Ольге и потряс ее за оголенное плечо, затем виновато обернулся к Доронину.
-Она почти совсем холодная, товарищ начальник...
Ольга пережила инфаркт, случившийся с ней на допросе в пресловутом «помещении для физических мер», и ее уже в подостром периоде течения болезни отвезли в лазарет ближайшего к их лесному поселению Кунгурского лагеря. Заключенные мужчины как раз возвращались после рабочего дня на строительстве завода, когда по бледно-желтой, с солнечными одуванчиками, дороге, пыхтя, как неисправная керосинка, проехал казенный автомобиль, в котором им обычно доставляли хлеб.
-Жратву, что ли привезли, - неуверенно сказал Саня Горлин шагавшему в паре с ним инженеру Виктору Линдбергу. - Сегодня уже вроде возили... А нет - смотри -к лазарету едет... Опять откуда-то больных везут. И везут, и везут, как будто у нас своих мало. Ведь немало, а, Вить?