Он заискивающе заглянул Виктору в лицо. Тот неспешно закурил, щурясь на закат - по вискам побежали тонкие морщины.
-А что с ними должны делать, по твоему? Душить, чтобы своим хлеба больше доставалось? Где же гуманизм твой возвышенный, философия?
Саня поправил запотевшие очки.
-Я... я хотел сказать, что любая теория гуманизма перекрывается теорией естественного отбора, то есть, когда включаются механизмы выживания, тогда планка человечности опускается, и остается собственное ego, как превалирующая сторона.
Кто-то в строю загоготал. Линдберг улыбнулся, выпуская дым затейливыми кольцами.
-По-моему, планка человечности нужна именно для того, чтобы подниматься, когда в силу вступают механизмы выживания. Ты все перепутал... Вот - едет назад...
-Эй! - запрыгал на месте Горлин, - Братец, кого там в нашем полку прибыло?
Шофер помахал им рукой.
-Для вас - без интересу. Женщина, сердечница. С месяц пролежит.
Виктор растер окурок между пальцами, отвернулся от Горлина и проводил долгим взглядом пустой грохающий кузов машины.
Он так и не узнает, что обожаемая мать была от него всего лишь на расстоянии нескольких метров, они так и не встретятся в этот раз, их не столкнет даже пресловутый счастливый случай. Каждое утро Виктор будет проходить мимо окон лазарета, а Ольга наблюдать оттуда нестройную колонну обезличенных мужчин.
...Лилю и Ольгу осудили за побег на пять лет сверх назначенного срока, и наказание это по общепринятым меркам выглядело более, чем мягким. Следствие интересовали только их показания. Женщины почти никогда не организовывали побегов самостоятельно. Жизнь Линдбергам спасла неожиданная развязка - поимка Каменкова и Бурцева, о дальнейшей судьбе которых заключенным Вишерского лесного лагеря никогда ничего не станет известно.
В качестве исправительной меры Лилю определили на новое место работы - место, к которому все эти годы она старалась не приближаться и которое казалось ей страшнее Дантова ада. В морг.
К старику-патологоанатому Василию Арсентьевичу с совершенно мистической фамилией Ангелов, обращались уважительно: «товарищ доктор», хотя это был последний специалист, к которому кто-либо из узников жаждал бы попасть. Они нередко наносили себе увечья, чтобы урвать драгоценное время безделья, но, бывало, фатально просчитывались. Так, один совсем еще юный еврей, которого уже окончательно записали в фитили[46], в отчаянии отрубил себе мизинец, а стремясь продлить больничное блаженство, с истовой аккуратностью посыпал рану на культе песком, чтобы она подольше не заживала. В конце концов он стал-таки пациентом Ангелова - не прошло и месяца, как сепсис с аппетитом умял его худосочный организм.
-Ай-ай-ай, - качал головой Василий Арсентьевич, откидывая простыню с вытянувшегося, как смычок, «саморуба». - Что же ты, милый, учудил? А? Придется нам теперь за причиной смерти в потрошки твои лезть. Не нравится, да? А ты терпи... вот сейчас кровушку на анализ... Мать честная, да у вас, больной, гной вместо кровушки...
Ангелов всегда разговаривал с трупами, как с куклами, с которыми ему ненадолго позволили поиграть. Он любил свое дело, по его собственному выражению, потому, что смерть в научном аспекте должна служить жизни. Еще там, на воле, будучи профессором кафедры судебной медицины, он делал множество заметок по хирургии, изобретая невиданные доселе методы оперативных вмешательств. Он неожиданно сел по 58-й, записи изъяли во время обыска, а дознаватель пошутил, что заключение для него - благо, ибо там у него будет уникальная возможность совершенствоваться в профессии.
Он оказался недалек от истины. Для Ангелова мало что изменилось, за исключением того, что теперь во время аутопсии[47] он просто запоминал собственные выводы, в свои неполные семьдесят лет еще лелея надежду успеть обнародовать свои открытия. На свободе он жил один, проводя долгие часы в кабинете, загроможденном томами специальной литературы; здесь он работал один в прозекторской, в изобилии окруженный наглядным практическим материалом.
Появление заикающейся от ужаса Лили Линдберг он воспринял без особого энтузиазма. Ему посулили трех работников - медрегистратора, санитарку и санитарную уборщицу, а вместо этого привели донельзя перепуганную девчонку, которая без нашатыря не могла даже переступить порог помещения, которое Ангелов с гордостью именовал «секционным залом».
В ее обязанности теперь входило ассистирование во время вскрытия, влажная уборка морга, оформление свидетельств о смерти, приемка трупов и привязывание к ним бирок - последняя процедура существовала только номинально - а на Лилины робкие попытки убедить Ангелова в бирочной необходимости он заходился смехом: