-Почему? Из знакомых Киршенбаумы точно будут. Еще Браверман и кто-то из Церетели...
Лиля встрепенулась.
-Витя приглашен. Женечка тоже, - продолжала загибать пальцы Ольга. -И тебе развеяться бы не помешало. Это будет молодежный вечер...
-Ви-итя, - передразнила она мать, пытаясь спрятать волнение. - Витю уже давно ничего не интересует. Он все по какой-то польке сохнет последнее время. Ходит, как поцелованный.
-Как ты груба!.. Откуда такие выражения? И что за полька?
Лиля пожала плечами.
-Понятия не имею. Он даже имени ее пока не знает. Все пытается выведать, кто эта полька с Квирильской[7] улицы.
Когда Ольга вышла, Лиля долго разглядывала пригласительный билет, отпечатанный на дешевой бумаге. Он казался ей пропуском в рай.
...Актовый зал в немецкой школе был просторен, с массивными хрустальными люстрами, и если бы не полотнище красного знамени, протянутое от одной стены к другой, можно было бы подумать, что здесь проходит дореволюционный прием. В центре была установлена голубая ель под самый потолок; из тех, что бывают только в Сибири. Было шумно и душно - впоследствии Лиля будет вспоминать этот вечер, как самый оглушительный в своей жизни. Она пришла в венском кисейном платье матери, с корсетом и пышным пенистым треном по моде модерна. Спереди почти целомудренное, оно резко обнажало спину, и оттого надевалось Ольгой только дважды - на петербургские балы.
Лиля перебирала взглядом гостей в поисках Иосифа Церетели. Он явился с опозданием в компании смуглой девицы, своей сестры - оба были одеты испанцами, что только подчеркивало их замечательную пластику.
До начала танцев разговаривали обо всем - о повышении цен на говядину, о кинематографе и - нерешительным шепотом - о недавнем назначении на пост первого секретаря ЦК КП(б)[8] Грузии Лаврентия Павловича Берия. Иногда звучала немецкая речь - Лиля мимолетом уловила “Sozialistische Oktoberrevolution”[9] и “wie schade!”[10]
Заиграло капризное танго. Ее пригласил Сеня Браверман, институтский товарищ брата. В корсете ей не хватало воздуху, но она вовсю хохотала и без умолку тараторила о пустяках, то и дело косясь на другой конец зала, где мелькала в толпе гордая голова Иосифа. Падал серпантин.
-Да, Сеня, что я там говорила? Ага. Да. Значит, Линдберг означает «Светлая гора». Почему? «Линд» - по-шведски «светлый», а «берг» - гора. Правда, красиво?
Когда с елки были уже сорваны все орехи и яблоки, конферансье объявил белый танец. Лиля, весь вечер ожидавшая этого момента, протиснулась через стайку девушек к Иосифу и, сияя, протянула ему обе руки. Своей статью эта пара приковывала все взгляды, он повел ее очень технично, но в равнодушном молчании. Виктор вальсировал с его восточной сестрицей, Женечка - с кем-то из Киршенбаумов...
Вдруг все остановилось. Никто вначале даже не понял, что произошло. Патефонная игла заскрежетала, и музыка сошла на нет. Только теперь Лиля обратила внимание на двоих мужчин в военной форме, которую она поначалу отнесла на счет маскарада. Один держал за локоть маленькую немку в костюме Ночи с голубыми туманностями и звездами.
-Почему у вас, товарищ, на платье пятиконечная звезда с хвостом? - спрашивал он громко, тыча пальцем в злополучное «светило».
-Комета... - выпалила та еле слышно.
-Не комета, а символ коммунизма. Можно сказать, священное. А вы глумитесь над ним. Оскверняете, так сказать, публично. Сейчас вы покинете праздник, а потом... мы с вами еще потолкуем.
Ее вывели, и вся атмосфера моментально переменилась. Лиля поежилась, а ее голая спина покрылась «гусиной кожей». Во всеобщем замешательстве кто-то поставил на стул маленькую девочку, и конферансье, апоплексически красный от конфуза, тут же отрекомендовал: «Стихи, товарищи! Сти-хи!» Она бойко залепетала, по-ребячьи проглатывая окончания слов:
В нашем доме много света,
И в любое время дня,
Улыбаясь мне с портрета,
Сталин смотрит на меня.
Я фиалок и ромашек
Наберу большой букет,
Словно в праздник разукрашу
Я любимый тот портрет.[11]
За весь вечер еще никому не доставалось такие аплодисментов: люди неистово били браво вспотевшими ладонями. Поначалу Лиля не поняла, почему так поспешно ретировался Иосиф Церетели.
...Неделю спустя, когда после Нового Года город был пустынен, почтальон принес в дом Линдбергов дорогой букет, который Лиля почти вырвала из рук принявшей его матери.
-Это мне, отдай пожалуйста скорее!
Она взбежала вверх по лестнице, нетерпеливо перетряхнула зимние оранжерейные цветы, на лету поймала падающую записку. Это он, он, его факсимиле... Под ложечкой у Лили разлилось такое тепло, словно она только что отхлебнула коньяка. Пальцы дрожали и были мокрыми от волнения. Она всегда знала, что это время года - волшебное и все заветное должно... Лиля не успела додумать эту блаженную мысль. В письме значилось: