Почти застыл... Лиля дернула за конец шнура, и маленькая матрица раскололась надвое. Она заполнила гипсом оба слепка и сложила их, как половинки яблока...
Бонус Василия Арсентьевича за успешно выдержанный экзамен оказался не так уж бесполезен. Профессор рассказывал, что этот старинный, более этичный, нежели посмертная маска, метод широко применяли в буржуазной среде Европы XIX века. Спустя несколько часов она уже держала великолепно отлитую модель детской кисти. Она завернула ее в ветошь. Утром она отдаст это матери, в утешение, вместо трупика Сашеньки. Pars pro toto[54], - как заметил бы мимоходом Ангелов. Большего сделать она не может. Но сохраненный ею внутренний закон гуманистической порядочности отчаянно протестовал против ангеловской теории «текучего материала». Вязь на каррарском мраморе - это чересчур, но смерти все-таки следует сопротивляться. Хотя бы доступными здесь сомнительными способами.
Родительский дом встретил Галину душным угаром керосиновой лампы, затхлым обжитым теплом, и на душе сделалось почти спокойно. Она устроилась в престарелом отцовском кресле. Слезный ком, клокотавший в горле, рассосался; она поймала себя на мысли, что точно знает теперь истинную природу этого дурного затянувшегося спектакля, который разыгрывали Погорельцевы. Они хотели любой ценой выжить ее из этого дома, ждали, когда у нее сдадут нервы, и пути назад не будет. Что ж - своего они добились.
-Мама, я туда больше не пойду, - сказала Галина, почувствовав за спиной шаги Любови Константиновны. Шаги остановились.
-Я ничего тебе не скажу. Это, наконец, твоя жизнь. Сейчас такие времена, что никто ничего не знает. И я не знаю. Оставайся у нас. Там уже совсем другой дом...
-Они продали большую часть их вещей, - процедила Галина вполголоса. - Все там рассыпается, исчезают все следы Линдбергов, которым от этого и хлебной корки не достается.
- И как - совести-то хватает?
- А зачем им совесть? Они тоже по-своему уверены, что никто не знает ничего. Вот и живут, как им удобнее.
-Галя! - Любовь Константиновна поставила на стол тяжелый поднос с начищенными мельхиоровыми вилками. Как бы тебе только не пожалеть потом. Я не о комнате... Бог с этим всем имуществом в конце концов. Я Витю в виду имею.
- Витю? Почему... при чем?
- Твой уход еще больше отдалит тебя от этой семьи, от него. Как бы вам окончательно друг друга не потерять. Подумай, повремени. Может, стоит стиснуть зубы еще ненадолго, и...
-Довольно с меня этих стиснутых зубов, мама! Что еще они должны вытворить, что сделать? Не так давно они обвинили меня в краже драгоценностей и шашнях с этим проклятым Пирцхалава! Кричали на всю лестницу, намекали, что я с него... это... денег взяла. А эта сволочь был пьян и начал приставать. Как же мерзко все это, ме-ерзко... А Виктор - нет, нет, ты даже не думай так. -Галина посмотрела на мать прояснившимся взглядом. -Он для меня на своем месте, и если я ему дорога...
-Вопрос не стоит таким образом. Вы слишком в разных обстоятельствах находитесь сейчас. Слишком.
-Нет, мама. Витю я и рядом ставить не хочу с этими людьми, с их низостью. Он другой... он очень светлый, таких людей и не сыщешь сейчас.
...Наутро весь двор на Квирильской улице был разбужен - ни свет, ни заря Нина Николаевна Погорельцева тяжело карабкалась по их полувоздушной деревянной лестнице. Следом за ней взбирался маленький чернявый муша[55] с вязью веревок на спине. Вальдемар, кормивший щеглов на веранде, вышел к ней первым, отряхивая с рук шелуху семечек. Через минуту показалась и Галина в габардиновом пальто поверх ночной рубашки. Оба молчали. Тетя Нина шаркнула ногой, попробовала улыбнуться, но у нее не получилось.
- Я - за оставшимися у нее вещами Линдбергов, - заявила она так решительно, словно долго репетировала эту реплику. И Галине вдруг на миг показалось, что она очень похожа на свою сестру Ольгу. Не дожидаясь приглашения, тетя Нина устремилась в гостиную.
-Так, вот это! - распорядилась она муше, зацепив пальцем чугунный подсвечник Вальдемара - что-то это очень на наше похоже. И шкатулку эту, с ангелом... она тоже.
-Прекратите балаган, - в комнату вбежала Любовь Константиновна. -Поставьте! Это семейные реликвии моего мужа, из Польши еще. Как только не стыдно. Галя!...
Но Галины рядом не было. Задыхаясь от гнева, она срывала со стены в спальне дешевенький палас, давний подарок свекрови, - единственное, что оставалось у нее от Линдбергов.
...Уже во дворе Нина Николаевна погрозила ей пальцем.
-Смотри, если что утаила.
Остолбеневшая Галина стояла наверху, вцепившись в крашеную балюстраду. И вдруг начала яростно дергать въевшееся в палец за все эти годы обручальное кольцо. Оно поначалу не поддавалось, упиралось изо всех сил, но наконец Галина сорвала его и что есть силы бросила вниз. Она не стала смотреть, как тетя Нина с мушой шарят там, на земле, в поисках золота. Ведь для них это было только золото...