...Через неделю она ответила согласием на третье по счету предложение военного инженера Арама Далакяна стать его женой. Ответила тихо, не поднимая глаз; виновато, как осужденный преступник. Арам выглядел настолько счастливым, что ей стало совестно. Он сам взялся за оформление ее с Виктором развода. Она поставила единственное условие - никаких свадебных торжеств, никаких пышностей. В ЗАГСе, среди веселья людей, которые еще верили, как в личное, так и во всеобщее светлое будущее, она с траурным выражением лица расписалась в книге бракосочетаний, отстранила формальный букет белых гвоздик, поданный новой золовкой, и первая спустилась на улицу, где, казалось, было трудно дышать от облачного, низкого неба. С этого времени всякие связи между Галиной Волонской и семьей Линдберг оборвались.
Виктор пробегал глазами письмо тети Нины - первое письмо, полученное им после того, как разрешили переписку, а строки постепенно собирались в один серый, сердитый ком, все вокруг почти переставало существовать, теряло смысл и одушевленность.
«...И эта тварь ответила ему согласием. Она обманула тебя, когда ты находишься в таком положении, когда ты так уязвим. За лучшей долей погналась. Не удивлюсь, если единственной причиной было то, что ей стало не хватать денег на булавки. Помнишь, как подолгу она всегда смотрелась в зеркало? Она эгоистка законченная, кроме себя никто ей не нужен. А ты был наивным мальчиком, купился на личико, а теперь расплачиваешься. Забудь эту дрянь, Витенька, забудь навсегда, не стоит она твоих переживаний. Она предала тебя, уясни себе это и забудь. Ты ведь ею жил все это время. Так вот - правда теперь наружу вышла. Думай только о себе. Галя твоя - теперь жена военного инженера с хорошей должностью, совьют себе комфортное гнездышко, заживут припеваючи, детишек нарожают. Я всегда знала, что она из себя представляет, даже тогда, когда ты впервые привел ее в наш дом. Я решила тогда - эта девчонка похожа на бесстыжую штампованную открытку! Не будет ему с ней счастья. И я оказалась права. И Оля поначалу тоже была против - ну не нравилась она никому. А теперь суть ее вышла наружу - во всей красе...»
Виктор скомкал пошлое письмецо, но ему стало казаться, что оно липнет к рукам, как слизь. После первых слов кровь отхлынула от головы и бросилась в ноги тоскливым, безнадежным комом. Вокруг кипела весна - истерически радостная, солнце заигрывало с ним, зеленоватыми озорными бликами скользя по щекам... но все теперь было неважно. Все было все равно, кроме этих вычурных букв с заботливо проставленными завитушками. Букв, положивших конец смыслу его существования. После невесть откуда появился жгучий стыд, что Ольга и Лиля узнают и станут жалеть его. А жалости к себе он никогда не мог выносить.
Назавтра он не выйдет на работу, первой утренней мыслью будет не то, что прожит еще один день, приближающий его к встрече с Галиной, а реальное, лишенное всяких романтических прикрас осознание того, что все кончено, и что легче ему было бы, вероятно, получить в этом письме известие о жениной смерти, но сохранить в памяти выдуманный образ ожидающей Женщины. Начальство будет грозиться отдать его под суд по обвинению в тунеядстве, но и это не возымеет на него никакого действия... даже если тысячи плетей обрушились бы на его спину, он, вероятно, не почувствовал бы ничего. Тело восприимчиво к боли, только когда оно борется за жизнь... а коль и жизнь уже безразлична, то не требуется никакой анестезии.
Разом раскрошился тот щит, которым он заслонялся от вящей лагерной повседневности. Он еще не желал, не мог представить себе, как посторонние руки шарят по Галиному телу, он пока еще находился в стадии ревности к любому событию в ее жизни, произошедшему без него. Он сокрушался все о том же - что десять драгоценных лет они проведут врозь... еще не было ощущения катастрофы, он отказывался верить, но ведь катастрофа уже произошла. Самое страшное уже позади, то, чего он так боялся... и она говорила, что боится того, что судьба разлучит, разбросает по миру, отрежет им всякие пути друг к другу. Да, и она боялась. Только его-то это убило.
Прижавшись лбом к липкой от прикосновений стене карцера, Виктор вспоминал скошенный луг в Гомбори, предгрозовые небеса, мертвое дерево на пустыре и Галю - похожую на маленькую девочку Галю, бегущую к нему через этот пустырь, раскинув руки. Дрожа от холода, она прижимается к нему, а ее голые матовые плечи все в дождевых каплях, словно в росе.