-Я искала тебя, долго. Вчера был дурной сон, и мне подумалось - вдруг сбудется - там мы с тобой все никак не могли встретиться. А сейчас смотрю - тебя нет и нет! Молнии уже... близко.
Она ластится к нему, жмется виском к виску - легкая, пахнет монпансье из жестяной коробки.
-Какой еще сон, Галенька! Ерунда все, бредни... буржуазные, - он выдавливает непривычное слово и смеется. - Завтра снова будет солнце, и мы пойдем... за грибами. Ведь пойдем?
-Ты же в них ничего не смыслишь!
-Не все ли равно? Ведь не обязательно их есть...
Он целует ее, и запах монпансье становится вкусом. А говорила, что это не она опустошила Лилины запасы.
-Конфеты... ненавижу, - сказал сам себе Виктор и ударил кулаком по стене. Тонкая перегородка загудела обиженным эхом. Скоро рассвет. В оконце, у самого потолка, он уже брезжит - ледяной и лиловый. Интересно, как же долго человек может не спать? Сколько часов утомительной работы выдержит мозг, прежде чем откажется перерабатывать мысли? А как долго не спал Овод, после того, как получил пощечину от любимой женщины? Виктор улыбнулся воспоминанию о роли, как старому знакомому. Не всякую пощечину можно вынести. Бывают такие, от которых лицо горит всю оставшуюся жизнь.
-Что с вами, Виктор Сергеевич? - Доктор Вайс нагнала его в сумерках, уже у самого барака. Отдышавшись, сдула со лба ореховую прядь. - Вы не больны?
Виктор медленно обернул к ней застывшее лицо.
-Нет.
Он был не в силах смотреть на эту женщину. Сейчас, в полумраке, галлюцинаторный обман зрения снова овладевал им, и чудилась та, навеки теперь проклятая, но нерушимая и вечная, - до тех пор, пока жива последняя мысль.
-Почему вы так решили? - спросил он, наигранно кривя рот. Улыбки не получилось.
-На работу не выходили. Сведения дошли о том, что вы даже были в...
-Оставьте все меня в покое! - В его обыкновенно ровном голосе послышались визгливые ноты. -Если кто-то прислал вас, то не лучше ли...
-Да нет же, нет! - Она завладела его сухой, крупной рукою и начала осторожно поглаживать ее, машинально нащупывая пульс. - Я хочу вам помочь, Виктор Сергеевич. Никто меня не присылал, как вы не понимаете... Я сама... я беспокоюсь просто... Если бы я могла сделать что-то для вас. Пусть ваши тайны останутся с вами, я не претендую на них. Но позвольте мне помочь вам. Я напишу вам освобождение от работы, я могу...
-«Дайте и мне долю участия в ваших страданиях!» - процитировал он, глядя на нее снисходительно, почти ласково. -Помните нашу пьесу? Так вот, даже у них это не сработало. Человек всегда один, Ариадна. А освобождения мне не надо.
-Вы страшно осунулись, глаза в синеве... - Она потянулась пальцами к его щеке, но так и не решилась дотронуться.
-Поверьте, Ариадна, лучшее, что вы можете для меня сделать, - это не замечать всего этого. Это было бы с вашей стороны очень гуманно. И корректно тоже.
Она поняла. Выпрямилась, превозмогая уязвленную женскую гордость, подавила рвущуюся наружу нежность к Виктору, почти материнское желание приласкать, укрыть от всех бед мира, но - не дано. Он не допускает ее.
Виктор посмотрел ей вслед - на хрупкие, как у породистой скаковой лошади, лодыжки, чуть вибрирующие на каблуках. Что ж - это не его вина. Бедная доктор Вайс, не понимает, почему сейчас именно она была бы последней женщиной, в которой он искал бы утешения.
Ему теперь все безразлично. Для него новая любовь невозможна, а для нее это была бы только боль. Мир стал безвкусен, почти как баланда, которую им подавали на обед. Виктор водил ложкой в водице томатного цвета, с парой дохленьких клецок, тщетно пытаясь разобрать, из чего это сварено. Раньше, после работы, он мечтал о том моменте, когда можно будет залить в затосковавший желудок тарелку такого вот жирного кипятка, а теперь есть совсем не хотелось.
-Чего ты? - Фома Петрович, сосед Виктора по бараку, уже заботливо протер коркою свою алюминиевую миску.
-Может быть, вы хотите? - тот с готовностью протянул старику свою порцию.
-Это ты брось. - Он посмотрел на Виктора большими, цвета мышиной шерсти, суровыми глазами. -Не греши. Съешь.
-Надоело мне. Надоело все. К чему это? Зачем?
-Здесь люди не спрашивают, зачем. Они просто хотят жить. Коль доживешь, уже после, на воле, станешь философствовать. А пока - давай, все до капли.
Старик с кряхтением поднялся, смахнул рукавом пыль со своих знаменитых, лелеемых сапог.
Виктор пожал плечами и скушал половину борща.
-А добавочки? - спросил кто-то сверху легко и ласково. Над ним стояла Шура Зотова с угрожающе огромным, сияющим половником. Она работала теперь при кухне.
-Нет, нет, не могу.