После известия о твоем замужестве я стал искать забвения в женщинах. Ты помнишь последнюю кинокартину, которую мы видели с тобой вдвоем? Она называлась «Заключение». Там была героиня из преступного мира. Вот такая попалась мне. Она была воровка крупного масштаба. У них свой этикет и свои правила. С людьми из мира непреступного женщины сходиться не должны, но она полюбила меня и нарушила свой неписаный устав лишь только потому, что я, по ее словам, хорошо играл на сцене и хорошо танцевал. На этой женщине остановил я свой первоначальный выбор, так как трудно было найти что-то более не похожее на тебя... Нечего и говорить, что вскоре она мне надоела. Почти увлекся другой, порядочной женщиной, очень красивой. Но я не видел в этом смысла, потому что понимал, что мы все равно расстанемся, а потом я не вспомню о ней и одного дня.
Схожусь и очень быстро разочаровываюсь, не находя то, что мне нужно. Приходилось ли тебе когда-нибудь видеть собаку, затерявшуюся в толпе: она ищет кого-то, подбежит к одному прохожему, понюхает, повиляет хвостом, если он ее приласкает, - и прочь. Потом к другому, дальше - к третьему - опять не то, и так вот мечется, бедняга. Это похоже на меня».
Он знал, что письмо адресовано в пустоту, которая имеет имя Галины, что все это - исключительно его собственный монолог. Так хотя бы можно было ощутить косвенное ее присутствие, можно было ее ненавидеть... а ненависть - тоже чувство, и значит, она есть в его жизни, все еще есть, есть... Виктор обхватил голову руками. Почему существует память? Проклятая память, от которой нигде нет спасения. Память прикосновения, взгляда, запаха, память теплого Тифлиса, ставшего ею. Память, могущая поднять ввысь от земли и могущая убить.
...Утро было сизым от дыма - на заднем дворе завода что-то жгли, перекликались голоса, свежие, какие бывают только у хорошо выспавшихся людей. Виктор подошел к цеховому окну, оттер рукавом запотевшее стекло - двое охранников гоготали над маленьким костерком. Виктор не сразу заметил что-то темное, скорчившееся против огня, - воздух плавился и силуэт плыл, словно обозримый сквозь дурно подобранные очки. Виктор по наитию сбежал вниз. На земле на корточках сидел давнишний его сосед, Фома Петрович. Он был бос и глядел на свои костистые ступни, похожие на лапки старой птицы. Горело что-то темное и длинное, пахло словно на бойне, когда сжигают отходы. Запах... кожа... сапоги... - пронеслось в голове у Виктора. Он подбежал, попытался выбить их ногой из пламени, но было слишком поздно - уже дотлевали голенища.
-Линдберг, ты это куда? - охранник уставился на него, как на редкое и доселе неизученное животное, и присвистнул - Мес-то.
-Что?
-Я сказал - место! К ноге!
-А пора бы уже команды освоить, - второй затушил окурок об ухо Фомы Петровича. Тот только крякнул, и все так же продолжал смотреть долу.
-Что вы делаете? - спросил Виктор, смутно понимая, что из разговора этого ничего хорошего не выйдет ни для него самого, ни для старика.
-А докладную тебе написать не надо, нет? Хотя что там - ты погляди на него, погляди - так со всеми теперь будет, кто от работы отлынивает. Говорит - в боку колет, невмочь. Так мы и разули его... для здоровья... Место надо знать, мес-то! А то на цепь посадим, и костей не дадим. Понял? Понял. А теперь шагом марш в цех.
Виктор не шелохнулся, только крылья его носа слегка трепетали, а ярость уже была где-то у самого горла.
-Ну, пшо-ол! - Охранник толкнул его в спину. Виктор резко развернулся и с размаху ударил его кулаком в лицо. Он бил и бил; и даже когда попадал уже во что-то совсем мягкое, мокрое от крови и рассевшееся, не мог остановиться. Его удалось оттащить прочь от полуживого конвоира только когда подоспела подмога.
...За беспрецедентное нарушение лагерной дисциплины заключенный Виктор Линдберг был снят с работы на Кунгурском машиностроительном заводе и переведен в преисподнюю Уральской промышленности - на лесоповал. Водили на допрос к коменданту - Виктор безразлично молчал, и только перед глазами, как в тумане, стоял костер с обугленными сапогами и старик рядом. Оправдываться не было ни желания, ни смысла - он понимал, что едва не убил охранника, и ждать милости не приходится. На его счастье тот выкарабкался, но у него была сломана челюсть и, как показал осмотр, было «обнаружено множество внутренних повреждений, угрожающих жизни и здоровью». Виктор начинал осознавать опрометчивость содеянного, тем более, что даже Фоме Петровичу это не принесло облегчения. Линдбергу казалось, что с того дня, поступив сообразно местным силовым законам, он стал одним из этой волчьей стаи, хоть и старался, пусть на миг, установить таким образом справедливость. Конвоир в тот момент был для него самим Лагерем, персонификацией той машины зла, которая перерабатывает миллионы судеб. Он бил по ней, забыв, что все равно не сможет уничтожить.