Виктор знал по рассказам товарищей, что труд рубщика для новичка - это каторга, нагрузка на организм там настолько велика, что долго протянуть или не повеситься там редко кому удается, что многие не в силах после рабочего дня самостоятельно дойти до барака, и что больше всего увечий наносят себе именно рабочие лесозаготовок, мечтая получить профнепригодность. Тем не менее в первый рабочий день, когда заключенных доставили к реке Сылве, по которой сплавляли бревна, с глаз его будто упала дымная пелена, к которой он так привык в машиностроительном цеху: с крутолобого утеса простирался достойный художника Левитана пейзаж - внизу кристальная вода перекатывалась по валунам, а вокруг, казалось, были собраны все краски природы - красноватые стволы уральских сосен контрастировали с сочной зеленью под ногами, воздух был терпок и холоден, но сквозь холод этот уже начинало нежно веять предстоящим летом. Берез было немного, но они, похожие на эффектных белокожих женщин, глядели сквозь частокол взмывающих ввысь хвойных гигантов. Таким Виктор представлял мир русских народных сказок... там под каждым деревом - потайная дверь, каждый цветочек - аленький... а вон та сытая жаба, греющаяся на камнях, вполне могла бы оказаться царевной. Виктор перевел взгляд вправо - и волшебная декорация рухнула - здесь кипела бурная деятельность людей, похожих на муравьев в сравнении с этим лесом, - что-то скрипело, трещало; время от времени, трагически взмахивая опушенными кронами, валились сосны, обнажая на месте среза светлую круглую рану. А после, увязанные друг с дружкой, мокрые и потемневшие, лишенные зеленых венцов, они будут отпущены вниз по реке, в новую подневольную жизнь. Виктор вдруг подумал, что все здесь своей красотой противится той несправедливости и порабощению, которые чинятся и с деревьями, и людьми.
Очень скоро он понял, отчего так страшились этой работы видавшие виды заключенные. «Хуже лесоповала - только прииски», - не раз доводилось ему слышать от изможденных мужчин, которым по документам шел четвертый десяток, а по виду можно было дать и все семьдесят. После первых дней тело Виктора ломило, как при тяжелейшей простуде, и все больше начинало не хватать пищи и сна. Утром он вставал, шатаясь, и самым большим его желанием было лечь и заснуть... или чтобы кто-то пристрелил его, и не надо было бы идти пешком пять километров до места назначения. Ему давали штрафной паек - за провинность: такого малого количества хлеба не хватило бы, чтобы утолить голод умирающего ребенка. Ржаной баландой, которой кормили в обед, он не насыщался, она стояла в пищеводе клубком изжоги. Посылки от тети Нины из Тифлиса то ли перестали доходить, то ли не отправлялись вовсе. От Галины, разумеется, ничего больше не было. Она, глупенькая, явно стыдилась теперь помочь ему, думая, что это неловко. Знала бы она, что он сжевал бы теперь сухари и от самого дьявола, что ему уже все, кроме голода, стало безразлично.
По дороге на работу он постоянно смотрел вниз, надеясь найти на земле что-нибудь съедобное - он знал, что крестьянки-заключенные неплохо перебивались на подножном корму в тайге - даже ухитрялись тайно продавать туески ягод кунгурякам. Пробовал жевать мох, но он был горше полыни. Однажды утром, на пыльной желтой просеке, проходившая мимо деревенская женщина остановилась и долго смотрела на вереницу еле передвигавших ноги людей. Она потянула Виктора за рукав. Он безучастно обернулся.
-Ах ты, Господи, беда какая с вами, беда... - запричитала женщина, заглянув в его запавшие глаза. В тот день Виктору повезло - она сунула ему миску еще не остывшей вареной картошки, закутанную в полотенце. В ту смену он сделал больше обычного - руки почти не дрожали. Он знал, что если не выполнит норму, не будет и пайки. Устойчивое выражение «зарабатывать на хлеб» употреблялось здесь в самом прямом смысле. В конце рабочего дня приемщик замерял уложенные в штабеля бревна, и от этого замера, от крохотной насечки на древесине, зависела сытость, а значит, и жизнь Виктора и его товарищей. Теперь он понимал, что человек может дойти до такой степени усталости, когда не остается сил даже на то, чтобы думать. Как раньше сквозь туман прошлого он видел тифлисскую жизнь, так и теперь вспоминались ему доктор Вайс и Шура Зотова, художественная самодеятельность и роль Овода. Теперь и это все необозримо далеко. Теперь нужно заботиться только о том, чтобы правильно сделать зарубку на стволе, чтобы перестать пилить в нужный момент и успеть вовремя отскочить.