Еще немного... так... Он остановился, отпустил ручную пилу и перевел дух. Перед глазами прыгали черно-зеленые круги, а все лицо похолодело от пота. Минута передышки... сейчас он присядет и отдохнет, пока бригадир далеко. Виктор опустился на мягкое, ватное ложе мха. Как хорошо! Солнце ясно било сквозь прореженный лес, воздух был таким, что его хотелось пить, а где-то вверху, раскорякой в полете, мелькнула вдруг белка-летяга. Ветер поднялся сразу; откуда-то с севера на небо начали наползать облака. Вдруг послышался скрип - поначалу тонкий, он нарастал: Виктор увидел, как покачнулась крона только что подпиленной им сосны, и устремилась прямо на него. Он вскочил и побежал прочь, но споткнулся о свежий, низкий пень подле. Через несколько секунд дерево с тяжким скрипом повалилось ему на ноги, придавило к земле. Виктор застонал и стиснул зубы. Все вокруг сразу поплыло и потемнело, а таежная красота сделалась враждебной. Когда к нему подоспели люди, он лежал тихо и только тяжело дышал.
-Кончается? - тихо спросил один рубщик другого. - Кажись, внизу у него все перебито.
...Но у судьбы, по всей видимости, имелся несколько иной сценарий для Виктора Линдберга. Она решила сохранить ему жизнь и на этот раз. Оскольчатый перелом берцовой кости не оставлял ему надежд на полную работоспособность, и, по утверждению врача, от хромоты избавиться уже никогда не удастся. Но все продолжалось. Зачем-то продолжался этот чудовищный калейдоскоп существования, и Виктору ничего не оставалось, как принять непреложное. Он пролежал в лазарете около месяца, мучаясь по ночам от нестерпимых болей в ноге. Бессонница, правда, служила неплохим экраном для размышлений и памяти. И это было мукой вдвойне. На стенах возникали смазанные образы - матери, сестры, суровые черты Сергея Александровича... залитый солнцем южный город, который был для него обитаем только потому, что в нем находилась она. И только тогда, к ужасу своему, он начинал понимать: чего бы она ни совершила - какой бы подлости - он никогда не перестанет любить, пока в состоянии мыслить. Пусть любовь эта уже не придает сил, а разрушает его изнутри - она все равно существует. Значит, следует относиться к ней, как к хронической болезни с периодическими обострениями. А когда они наступают, можно забиться в угол, перетерпеть, стиснув зубы, и потом идти дальше.
К его удивлению, его ни разу не навестили ни Шура Зотова, ни Ариадна Вайс. В лазарете его пользовал другой врач. Один только раз, поздним вечером ему показалось, что в проеме открытой двери показался ее стремительный, воздушный силуэт, помаячил и исчез. Ариадна, как ему казалось, нарочно избегала его. Виктор не виделся с нею со дня того медосмотра, когда он вел себя нарочито вызывающе, изо всех сил пытаясь уничтожить в этой женщине остатки чувства к нему. Что ж - так будет легче для них обоих. К тому же, вряд ли теперь его можно считать достойным объектом для женской влюбленности. Калеки редко пользуются успехом.
После снятия гипса нога слушалась плохо, чернела и отекала. Он никак не мог примириться с этим новым непослушанием собственного тела - так нередко ощущают себя животные с перебитыми конечностями - несколько раз пытался бросить костыли и пройтись, опираясь о стенку, но колено предательски прогибалось, и он оказывался на полу. Беспомощность в сочетании с яростью теперь определяли его отношение к миру. Словоохотливым он не был никогда, а теперь и вовсе прослыл молчуном. К чему разговаривать, когда не с кем и не о чем? Свои мысли куда интереснее матерных баталий урок, коротающих вечера за самодельными картами. «Все закончилось. По крайней мере, для меня», - думал Виктор с горечью преждевременно постаревшего человека. Раньше он считал, что самое худшее уже произошло. Но в жизни человека, видимо, всегда есть в запасе то, что еще можно отнять.
...Позади была большая часть влажного, прохладного лета - река Сылва поднялась от обильных дождей, по утрам все чаще парило, а на закате длинные полосы уходящего света тянулись через лагерный двор, венчая огненной короной похожую на маяк смотровую вышку. Виктор Линдберг понемногу возвращался к жизни обычного среднего заключенного, был определен разнорабочим в плотницкую мастерскую в бытовой зоне, где ошкуривал нехитрую мебель, а иногда и готовые уже сосновые гробы, - по всей видимости, товар на экспорт, так как для заключенных эта упаковка была непозволительной роскошью. В мастерской стоял едкий запах лака и свежий, наивный аромат стружки, который удивительно успокаивал нервы.
Вместе с ним в цеху работал Саня Горлин, тот самый юноша- «ботаник», которого Виктор впервые увидел в очереди к медпункту в самом начале своего лагерного пути. Физический труд, пусть и не самый тяжелый, для этого молодого человека был непосильным бременем: каждое утро Виктор выслушивал его горестные жалобы и стоны, он постоянно ронял что-то, неловко поправлял очки, жмурился, если вдруг случайная искра вылетала из-под бешено вращающегося фрезерного ножа. Изделия у него выходили несуразными и почти все отбраковывались; казалось, он боялся тех инструментов, с которыми приходилось иметь дело, и после каждой легкой царапины мчался к фельдшеру.